Бездумное былое

Выбор свободен – последствия предопределены.

...посредственный писатель, в отличие от среднего инженера или рядового экономиста, – печальное зрелище...

Наверное, это одно из самых приятных чувств, доступных человеку, - превзойти свои же представления о собственных возможностях. И внезапно понять, что в действительности означает слово «плавание», когда вдруг оказывается, что вода держит тебя на плаву!

...Как сказал один знакомый, “всякий раз, когда я веду себя не как интеллигентный человек, я веду себя хуже интеллигентного человека”.

Однажды мы шли с отцом, он оступился в лужу и ушел в нее с головой – лужа оказалась перелившимся через края открытым канализационным люком. “Папа, ты куда?” – спросил я.

[О Петре Вайле]

Мне было с ним легко и покойно, как в домашнем халате.

Гуманитарий в СССР обречен на вранье.

Советское детство быстро научало дипломатии. Была семья со своим словарем, укладом и интересами. Довольно скоро ты овладевал азами двойного сознания: одна и та же тема или деятель истории (Ленин, к примеру) могли совершенно по-разному оцениваться в домашних стенах и в школе, но в школе полагалось держать язык за зубами.

«Ежик, ты что такой грустный?» — «Я не грустный, я веселый», — отвечал я скорбным голосом.

Там и сям по хутору слонялись неразговорчивые деды. Изредка мы с ними угощались за сельпо ромом "Habana Club”, деды делались разговорчивей, а когда я хвалил их русский, хмыкали: "В Сибири хорошо учат”...
Вечером Антося сказала, что до войны хутор был смешанным – литовско-еврейским. "И всех немцы?” – спросил я. "Зачем немцы? – ответила она. – Свои. С которыми пан выпивает”.

Она пила по-мужски и нехорошо – оставляя себе на утро.

...память людей с трудным и безрадостным детством нередко как бы обнуляется, чтобы вести отсчет с более приятных времен.

И как-то вскользь мы с Сопровским обмолвились заветными цитатами из «Легенды о Великом инквизиторе», и нас дёрнуло электричеством духовной близости.

Я человек общительный, но закрытый и непростодушный.

Если называть вещи своими именами, учёба приняла форму самого кромешного национального пьянства, чуть не сказал застолья. «Застолье» было бы словом совсем иного стилевого регистра – стол имелся далеко не всегда. В какой-нибудь грязной сторожке, подворотне или котельной, опорожнив стакан омерзительного пойла, Цветков мог сказать в своей языковой манере: «сейчас внесут трубки».

«Торчать по мнению». (Эту идиому я узнал от Петра Вайля. Она означает – самому не пить, но хмелеть за компанию.)

Я тогда предал семейный – причем несколько поколений – идеал жизни как волевого усилия и преодоления и предпочел облегченный вариант – жизнь в свое удовольствие. На склоне лет соглашусь, опустив глаза: такая жизнь, несмотря ни на что, сладка.

. В школе я не знал дружбы – мне вроде бы хватало и приятельства. Я человек общительный, но закрытый и непростодушный. А Саша, наоборот, был очень открытым и простодушным, но букой.

Детская жестокость объясняется, может быть, тем, что человек заново и на ощупь, как слепой в незнакомом помещении, осваивается с душой, испытывает обнову так и этак, в том числе и пробной жестокостью.

Годы спустя, когда я спохватился, что главная досада моей жизни не в том, что кто-то из моих близких не соответствует созданному мной образу, а в том, что меня, такого, какого хотелось бы, нет и уже не предвидится; когда заявило о себе пристрастное отношение к своему поколению; когда у меня стало изредка получаться смотреть на людей с поправкой на нашу общую стопроцентную смертность, я попробовал, правда, без особого результата, наладить с Дмитрием Александровичем подпорченные отношения.