Глаголы несовершенного времени

Я говорю, устал, устал, отпусти,
не могу, говорю, устал, отпусти, устал,
не отпускает, не слушает, снова сжал в горсти,
поднимает, смеется, да ты еще не летал,
говорит, смеется, снова над головой
разжимает пальцы, подкидывает, лети,
так я же, вроде, лечу, говорю, плюясь травой,
я же, вроде, летел, говорю, летел, отпусти,
устал, говорю, отпусти, я устал, а он опять
поднимает над головой, а я устал,
подкидывает, я устал, а он понять
не может, смеется, лети, говорит, к кустам,
а я устал, машу из последних сил,
ободрал всю морду, уцепился за крайний куст,
ладно, говорю, но в последний раз, а он говорит, псих,
ты же летал сейчас, ладно, говорю, пусть,
давай еще разок, нет, говорит, прости,
я устал, отпусти, смеется, не могу, ты меня достал,
разок, говорю, не могу, говорит, теперь сам лети,
ну и черт с тобой, говорю, Господи, как я с тобой устал,
и смеюсь, он глядит на меня, а я смеюсь, не могу,
ладно, говорит, давай, с разбега, и я бегу.

В его слоистой толщине, сплетая пальцами коренья,
безумием окоченев, прессуется гнилое время,
и в день, когда придет пора посуше и погорячее,
дымком потянет из нутра торфяника, и через щели,
хватая редкий кислород, пойдет впотай шипеть и охать,
пока не выгорит эпоха - до основанья, до пород.

На погорелые года года надстроятся, как соты,
но только ниже навсегда в веках останутся пустоты,
и тот, кто здесь построит храм для веры в торжество прогресса
душеспасительных программ, услышит вдруг во время мессы,
как отзовется на хорал перегорелой гулкой болью
дыра духовного подполья, со вздохом отворив провал.

РАСХОЖДЕНИЕ

Ты знаешь, все еще зима,
и можно снега взять взаймы,
еще не выдохся замах,
еще водою не замыт
твой след.
На сленге февраля
сквозь зубы ветер процедит,
что, мол, зима, что все врала
мне ветка вербы.
Рецидив
наивной веры в теплоту
вербальной формы бытия
смешон.
Да мало что плетут
мне эти прутья про тебя,
когда свербящая тоска,
когда на слепке февраля
твой след от пятки до мыска
запечатлен.
И как петля,
поземка шею захлестнет,
залепит снегом слабый всхлип...
Посмертный слепок, запись нот,
скрипичный вензелек петли,
скрипучий смех чужих шагов,
врожденный вывих колеи.
Твой след уходит в старый год,
окольный след;
и коли я
с твоим пространством не в ладу,
со временем твоим не в такт,
и коль пустоты наших душ
переполняет пустота,
нам остается пережить
несовпаденье наших дат
и нашу встречу отложить
не на потом, а навсегда.
В одной сети координат
по скользкой выпуклой земле
мы шли во встречных временах
и разминулись в феврале,
хотя и шли одним путем,
хотя и в сторону одну,
но ты - в "тогда", а я - в "потом",
и я тебя не догоню,
и чем быстрее побегу,
тем дальше буду от тебя.
Твой след оттиснут на снегу,
он доживет до октября.
Меня оттиснет от тебя
анизотропная тропа.
Я доживу до октября
и осознаю, что пропал.
Но это будет до того
(не для меня, а для тебя).
Я закричу тебе вдогон -
ты не услышишь, отступя
в уже зачеркнутый июнь...
и только прошлогодний снег
петлею прошлогодних вьюг
все душит прошлогодний след.

Псалом НЕФТЬ

Прижмись к моему плечу своим плечом.
Уцелеть невозможно, и сожаления здесь не при чем,
соболезнования неуместны, привет от вдовы!
Еще не придуман способ из жизни уйти живым.

Неотвратимо, как крысы с тонущего корабля
топочет топливный кризис по планете Земля.
Есть проблема отсрочки, проблемы выбора нет:
каждый из нас поодиночке превращается в нефть.

...Когда наши пальцы сплетутся, как прутья корзины,
когда уже поздно вернуться,
друг в друге пройдя половину,
когда наши очи сольются в один туманный зрачок -
каждый из нас поймет, как он одинок.

В наших венах таится вторичный энергоресурс.
Мои губы сочатся кровью - как тебе моя нефть на вкус?
Постой на краю ямы и в утешенье усвой:
Мы встретимся и сольемся в один нефтеносный слой.

Плывет в пространстве наш танкер, наш корабль дураков,
мы - груз и команда ныне и присно и во веки веков.
Бодро качает помпа, напор еще не иссяк.
Нефть и дерьмо не тонут, это ведает всяк.

Можно веровать в карму, а можно в тришкин кафтан,
в наследственность и изменчивость, и в нефтяной фонтан.
Христос воскресе из нефти, нефтию нефть поправ.
Вот тебе моя вера и правда. Выбирай любую из правд.

и мы не принимали мир иной
и отвращались от трехмерной скверны,
и обращали взоры к зеркалам,
чтобы объемов пористая мгла
нас не могла заполнить, как каверны.
Но, с жадностью сжирая наш объем,
нас всасывала плоскость зазеркалья,
и в зеркало смотреть мы зарекались,
за окаянный мутный окоем,
но поздно...

... Как впали мы! Мир зеркала был мним,
мы были немы в нем и тоже мнимы,
рабы двумерной мерзкой пантомимы,
общались мы посредством плоских мин.
Отчаявшись друг друга докричаться,
вдоль плоскости зеркальной безучастной
метались мы, пытаясь выйти в мир.
Египетские плечи напрягая,
мучительным усилием колен
мы разрывали плён блестящих плен,
и поддавалась пленочка тугая,
но не стекла, а хрупких амальгам,
за-зазеркалье открывая нам...

Но то был мир иной и жизнь другая:
мы обратились в линии, штрихи,
прямые одномерные отрезки.
Окрестности разъялись на обрезки,
и образы распались до трухи.
Мы обрели продольные ячейки -
подобье итальянских макарон,
в них каждый плыл и, сам себе Харон,
ручей стигийский - палочка-ручейник -
пересекал, не в силах пересечь
пути другого. Мерой пресеченья
была продольность нашего теченья
без общих точек перекрестных встреч.

И под конец продольного маневра
исчезла та - единственная - мера,
и время перестало тоже течь,
и мы влились - не ведая, не зная,
в мир лейбницевых, в сущности, монад,
который так наивно звался - Ад...

И ТАМ БЫЛ МИР ИНОЙ И ЖИЗНЬ ИНАЯ.

Все проще и значительно отвратней:
в траншеях города ползет болотный газ,
угар непереваренных желаний;
обратным ходом, вверх по стоякам,
по искренне бормочущим сифонам
вползает в ноздри спящих горожан,
их жен, детей и тещ,
и анакондой,
уютными домашними глистами
свивается в щебечущий клубок
в их душах.
И тогда они встают.
Они встают и наполняют день
и город некротической мокротой,
все тем же наркотическим туманом,
подобно огнедышащим драконам.
У них в душе лежит Великий Полоз
тупых непереваренных желаний
и - раньше, позже - он их всех задушит,
покуда
хор эллинов мужелюбивый
поглаживает, словно ягодицы,
на лад миксолидийский
тему Рока.

и распятые крылья мертвы
на булавках гербарной бумаги,
и не станет ни сил, ни отваги
пряных бражников трезво ловить,

обрывая бесцельный полет,
протыкая булавками панцирь.
На бумаге пыльца и на пальцах,
шелковистый и трупный налет.

Ох, как стражником страшно при них
третью стражу стоять в карауле.
Брут мой страждущий! В черном июле
мертвый шорох к бумаге приник.

В каждой нашей попытке - фальстарт,
в каждой нашей находке - пропажа;
и приколот предутренней стражей
бражник глазчатый, чудный Фальстаф.

И в отечном настольном кругу,
где отечество гона и лова -
скорбный лист убиенного слова
и пыльца, и мучительный гул,

и светает, и крылышек горсть,
будто горечь табачного страха,
и листы четвертуешь с размаха
или прячешь до ночи - авось! -

чтоб, опять заступив в караул
и зависнув над конусом света,
продолжать сумасшествие это,
воскрешать эту вьюгу и гул,

расправляя истлевшую плоть.
В чем же суть этих страшных коллекций?
Чтоб однажды себя искалечить
и к листу между слов приколоть.

Мир
становится ломок
и суховат,
имя
образуется трудно,
свет
уходит обратно в конус,
слова
в горле
копошатся, как трутни.

Ночь
образует обратный конус,
и знак
"минус"
все длиннее и толще.
Сил
уже не хватает кричать
во снах,
время
собирается в точку.

Черный
и белый конус -
это часы.
Имя
просыпается крупкой
сверху,
застревая в дырке.
Черты
стерты,
содержимое хрупко.

Крик.
Хозяин ловко режет
козу.
Блеет,
обезумев, вторая.

Пар
идет от свежих кишок
в тазу,
крови
натекло у сарая.

Холод
вползает неслышно
в щели вещей.
Мухи
оседают, как пепел,
липнут
на запах, кровь
и вообще
всюду,
где подпилены крепи.

Миф
о вечной жизни
не стоит гроша.
Осень
упирается в плаху.
Мир
хрустит под ногами,
вяло крошась,
время
отмирает по плану.

Смерть
привычное дело
здесь и всегда.
Осень -
это время убийства.
То,
что летом жизнь -
зимою еда.
Руки
отмываются быстро.