Tooth and Claw

— Вы что-то хотели мне сказать, Досточтимый Лондавер?
Его зеленые глаза встретились с ее, и впервые за время их знакомства она почувствовала, что начинает возбуждаться.
— Эйнар, ты знаешь, что я люблю тебя, – сказал он. – Я говорил тебе это на горе в прошлый раз. Я считаю себя связанным с тобой, что бы ты тогда ни сказала. Но Даверак…
— Я знаю. Он отказывается пополнить мое приданое теперь, когда Беренда мертва, – сказала Эйнар, делая шаг в комнату. – Он мне сказал об этом.
— Я хочу на тебе жениться, но просто не могу себе этого позволить. Я объяснил тебе это ранее, – сказал он сдавленным от отчаяния голосом. – Нам придется подождать.
— Подождать? Чего? – спросила Эйнар.
— Когда умрет один из моих дядей и оставит мне сколько-то золота, или кто-то из твоих родственников сделает то же самое. – Свой план он излагал не очень уверенно. – Или я могу отправиться в Ириет или другой город на поиски удачи – хотя это не очень пристало мне, потому что я Досточтимый, правда же? – Лондавер неловко переминался с ноги на ногу.
— Я не могу себе представить, что ты займешься торговлей или поступишь в казенное учреждение, как мой брат Эйван. Единственная удача, на которую ты можешь рассчитывать, это богатая невеста, – сказала Эйнар.
— Я никогда не встречал никого, кто бы мне нравился так, как ты, – сказал Лондавер просто и искренно. – И ты такая умная. А сам я не очень-то умен. Но ты – то, что мне нужно. Ты можешь быть умной за двоих. Я думаю о том, что ты говорила, о звездах и о хорошем обращении со слугами. Я согласен с тобой тем больше, чем больше об этом думаю. Мне бы хотелось узнать больше, что ты думаешь о разных вещах. Я не хочу жениться на другой.

Глаза Беренды закатились, и она испустила очередной, очень громкий стон. – Позаботься о моих детях, – сказала она, – обо всех четверых.
— Я сделаю для них все, что смогу, – пообещала Эйнар.
— Они тебя любят, – заверила ее Беренда.
Эйнар уже знала это.
— Я тоже их люблю, – сказала она безжизненно.
— Думаешь, ты сможешь сдвинуть это яйцо? – спросила Беренда отрывисто, слегка задыхаясь. – Оно точно сломано, вне всяких сомнений. Оно делает мне больно.
— Я могу попытаться, но я не доктор, – сказала Эйнар.
Она обошла сестру и подняла ее хвост, но тут же чуть не выронила его. Она никогда не видела столько крови. И все больше вытекало из-под хвоста сестры. Плоть интимных мест Беренды выглядела растянутой и разорванной. Яйцо Эйнар не видела. Когда она пошевелила рукой, с хвоста отпала пластина чешуи в том месте, где она ее коснулась.
— Тебе обязательно надо здесь быть? – спросила Эйнар. – Если ты начнешь биться, ты можешь разбить эти два яйца.
— Это было бы последней соломинкой, что сломает хребет быку, если говорить о Давераке, – сказала Беренда и медленно поднялась на ноги. – Я пришла сюда, надеясь, что смогу снести яйцо, это то место, где оно должно быть. Я начала истекать кровью еще в столовой. Это было почти смешно. Наши гости не знали, что делать, помогать мне или съесть меня.

— Ты повредил переднюю ногу. Если бы ты был драконицей, то вряд ли вообще использовал бы ее для ходьбы, – ободряюще сказала Селендра, опуская его с рук. Он похромал в пещеру с сокровищем.
— Ты же свои используешь, – сказал он укоризненно, оборачиваясь.
— Только под землей и только по Перводням, – сказала Селендра, показывая ему тонкие мозолистые наросты на костяшках своих лап. Он осторожно прикоснулся к ним когтем. – А некоторые изящные дамы даже тогда не касаются ими земли. Я уверена, что, если ты посмотришь на лапы Благородной, ты совсем не найдешь на них мозолей, так же, как у Почтенной Телсти. Ты вполне можешь походить пока на задних лапах, а когда вернемся домой, Эймер полечит переднюю.
— У моей матери есть мозоли, как у всякого дракона, который живет по заветам Вельда, – сказал Шер. – А Геленер Телсти – одна из тех изящных дам, кто гордится мягкостью своих лап и другими бесполезными достижениями.

— Тогда почему бы тебе не подойти и не обнять меня? – спросил Лондавер неуверенно.
Эйнар поколебалась. Если она это сделает, она зардеется, и тогда она уже будет связана обязательствами.
— Почему бы тебе не проверить сначала, что Сиятельный Даверак думает о моем приданом? – спросила она. – Прежде чем ты окончательно посватаешься.
— Ты такая практичная, Эйнар, – сказал Лондавер. – Такая умная и такая практичная, и еще красива такой нежной красотой. Ты мне действительно нравишься больше всех дракониц, что я знаю. Думаешь, Даверак может попытаться обмануть нас? Мне кажется, действительно лучше будет с ним поговорить, пока ты еще не выглядишь как невеста. Очень хорошо, давай тогда сохраним все это как устное соглашение, пока я не поговорю с Давераком. Но я буду считать, что мы с тобой помолвлены, какого бы цвета ни была твоя чешуя, и я буду всей душой ожидать, когда увижу тебя розовой, а затем все более и более красной.
Он не был драконом из легенды – благородным, отважным и решительным. Но он был разумным и нежестоким, и он мог дать ей дом, где Селендра могла бы жить.
— Я выйду за тебя, как только ты этого захочешь, после того как все устроится с приданым, – сказала она, думая, что надо немедленно написать об этом Селендре.

— Ты что, вольнодумец? – спросил Лондавер, застигнутый врасплох. – Радикал?
— Я не знаю. А во что они верят? – спросила Эйнар.
— Ну, что слуги должны быть свободны, что религию надо ограничить Перводнями и что можно разрешить Старую Веру. Что перед законом все должны быть равны, и все такое.
— Тогда, может, я и есть радикал, – сказала Эйнар задумчиво, удивляясь сама себе.
— Лучше про это никому не рассказывать, – посоветовал Лондавер.
— Ты все еще готов сделать мне предложение? – спросила Эйнар.
— Да, разумеется, с чего бы мне передумать, – ответил по-настоящему озадаченный Лондавер. – Ты же не собираешься развязать всех слуг в Лондавере или что-нибудь подобное, правда же?
— Ну, не сразу, – сказала Эйнар. Она не была уверена, что это снисходительное отношение к ее убеждениям, будто она – какая-то оригиналка, ей нравилось, но это все же было лучше, чем могло быть. Она содрогнулась при мысли о реакции Даверака или даже ее отца на ее декларации свободомыслия.

Слуги провели его через модную переднюю, выложенную галькой и полудрагоценными камнями, в парлорную, где Кетинар выступила вперед, чтобы приветствовать его. Она была темно-красной, пережила три кладки, разумно распределенные во времени, и, хотя ее головной убор щеголял искристыми цитринами и гранатами, как и положено даме на переднем крае моды, никто бы не назвал ее красивой. Ее одухотворенный облик не нуждался в красоте. Может быть, глаза ее были посажены на морде слишком близко, но зато они сверкали ярче, чем самоцветы в кружевах на ее лбу.

Эйван подобрал кепи, которое в какой-то момент слетело с него в пылу борьбы. Он криво улыбнулся Себет, которая выглядела взволнованной и раскрасневшейся.
— Ты меня предупреждала, – сказал он. – Он всегда вел себя так нагло, когда меня не было поблизости?
— Маленькая высокородница – это его обычное обращение ко мне, – сказала она и вытянула одну лапу в недоумении. – Он и раньше пытался свалить на меня работу по переписке документов, потому что он думает, что они важные. Он всегда был более фамильярен, чем следует, – очевидно, что он полагает мой статус неопределенным и хочет воспользоваться этим. – Она опустила взгляд на свое восхитительно-розовое плечико и вздохнула. – Все остальное – это что-то новое.
— Мне бы следовало убить его, – сказал Эйван, направляясь к проходу, в котором исчез Кест.
— Со всей этой завистью, алчностью и интригами, гуляющими у него в крови, на вкус он был бы, наверное, ужасен, – сказала Себет.
Эйван расхохотался.
— Если он скажет тебе что-нибудь еще, что угодно за пределами обычной холодной вежливости, что-либо, что ты не хочешь слышать, скажи мне. Я готов рискнуть и отведать его на вкус.

Себет пыталась писать письма, а над ней нависал Кест. Кест был статным, бронзового окраса драконом размером с Эйвана – чуть больше двадцати футов, – а следовательно, почти в два раза больше Себет.
— У тебя есть время на то, чтобы это переписать, – сказал Кест ласково, наклоняясь к Себет еще ближе. Эйван замер на месте.
— Заставь своего клерка переписывать, – ответила Себет ледяным тоном, отстраняясь как можно дальше, насколько позволял гранитный блок, который служил Эйвану письменным столом.
— У меня нет клерка, как тебе прекрасно известно, маленькая высокородница, а работяга, которая переписывает бумаги, не доберется до моих документов до завтра.
— Не понимаю только, почему это моя проблема, – заметила Себет, выравнивая стопку бумаг и глядя на Кеста снизу вверх.
— О, ты не понимаешь, почему это твоя проблема, – эхом откликнулся Кест, передразнивая ее голос. – Ну, так пора бы тебе уже понять это и перестать важничать, маленькая высокородная шл… Это твоя проблема, потому что, когда Эйван вернется – если вернется, – должность он потеряет, а его обязанности перейдут ко мне, включая твой прелестный…
Эйван услышал достаточно. На слове «шл…» он вошел в комнату и, прежде чем Кест успел произнести непристойность, зацепил его когтем под мышкой и дернул вбок. Не успел Кест восстановить равновесие, как Эйван прыгнул и всем своим весом навалился на грудь Кеста, добравшись зубами до его горла. Эйван получил преимущество за счет внезапности нападения, но, возможно, и небольшая разница в размере тоже сказалась. Он немного вырос после поедания плоти отца. Кест немедленно признал себя побежденным, лишая Эйвана удовольствия сразиться и надежды, в конечном итоге, убить и съесть его. Кест прижал когти и хвост к полу и закрыл глаза. На минуту Эйван пожалел, что он цивилизованный дракон, а потом вспомнил, как они боролись с братьями и сестрами. Бедный Меринт так же вот показывал, что сдается.
Он немного поднял голову, но был готов укусить снова, если понадобится.
— Ты сдаешься? – спросил он.
— Сдаюсь, – ответил Кест слабым голосом. Эйван все еще лежал сверху, почти придушив его.
— Сдаешь ли ты позицию в офисе?
— Сдаю, – сказал Кест, едва приоткрыв глаза.
— Приносишь ли ты извинения моему клерку и обещаешь ли никогда не подвергать ее оскорблениям? – спросил Эйван, не ослабляя тяжести своего веса.
— Да, – ответил Кест и, поняв, что Эйван не двинулся с места, добавил: – Я приношу свои извинения, Чтен’Себет, за то, что оскорбил вас, и никогда этого больше не допущу.
Довольно неохотно Эйван отступил и позволил Кесту снова дышать.
— Всем остальным, кто думает интриговать ради моей должности, передай, что я вернулся и, не мешкая, буду драться за нее, если понадобится.
— Да нет, я уверен, что никто не побеспокоит тебя, Досточтимый, – сказал Кест, сдавая задом и покашливая. Так спиной он и проследовал через арку, которая вела в другие офисы.

— Я вижу, вы все продумали, – сказал Эйван, поднимаясь на лапы. – Девочки мои дорогие, а вы приняли во внимание, что, кроме того, что он был семидесяти футов в длину и имел огненное дыхание, отец прожил почти пятьсот лет? Я прожил – только-только сотню, едва достиг двадцати футов, и пламенем еще не дышу, да и вряд ли это скоро случится. Я делаю достаточно успешную карьеру для того, кто начал так поздно, как я, и с тех пор не минуло и десяти лет, и мне не перепадает драконьего мяса чаще, чем раз в год. К тому же моя карьера сюда за мной не приедет. Если я приму титул, все титулованные и сиятельные соседи немедленно начнут откусывать куски нашей территории, а потом и от нас самих, и это так же неизбежно, как восход солнца. Никакими силами я не смогу их остановить, я могу сделать не больше, чем вы двое.
Две драконицы взглянули друг на друга в смятении, а Эймер издала тихий крик отчаяния.
— Что же тогда станет с… с поместьем? – спросила Селендра, не отваживаясь напрямую заговорить о них самих.
— Почему бы вам не спросить об этом Пенна или отца, – сказал Эйван, неловко переминаясь. – Не я же становлюсь старшим в семье. Никто со мной о таких вещах не советуется. Рискну предположить, что поместье заберет Даверак, пока один из детей не вырастет достаточно, чтобы управиться с ним. Я думаю, это было одним из условий его женитьбы на Беренде, в случае, если отец умрет до того, как я достаточно окрепну. Вам что, про это никто не говорил?
— Ты, может, и не старший, но ты – взрослый дракон. А мы – просто никчемные самки, – сказала Селендра, сверкая фиолетовыми глазами. – И да, никто нам ничего не говорит. Без сомнения, мы предназначены на ужин для вас всех, и я была бы признательна, если бы у меня было время подготовиться к этому.
— Как именно? – спросил Эйван, не в силах побороть веселое любопытство.
— Улетев куда глаза глядят, – с вызовом ответила Селендра.
— Да я просто дразнил тебя, – сказал ее брат. – Вам обеим обеспечено будущее. Никто из вас не станет ужином. Пенн писал мне, что согласно завещанию нашего отца золото будет поделено между вами и мною, кроме символического количества для двух других потомков. Поместье отойдет детям Беренды. Одна из вас отправится жить с Берендой, а другая – с Пенном.
Эймер и Эйнар снова легонько вскрикнули, а Сел обняла сестру крыльями и лапами.
— Можно подумать, будто я предложил слопать вас на месте, – сказал Эйван. – Вы самые неблагодарные из сестер, какие когда-либо были у дракона.

— Но ты же теперь вернешься домой, правда же? – спросила Эйнар, отирая слезы смеха с серебряных глаз.
— Домой? Ты имеешь в виду сюда? И не подумаю. Не могу представить, как это пришло тебе в голову. – Внезапно Эйван увидел, что старая служанка Эймер перестала полировать хвост Эйнар и обе его сестры уставились на него. – Вы что, правда думали, что я собирался это сделать?
— Ну да, – ответила Селендра, быстро глянув на сестру и служанку и поняв, что те не в состоянии вымолвить ни слова. – Мы думали, что после смерти отца ты вернешься домой и станешь носителем титула. Тебе достанется это поместье…

— По пути я встретил Преподобного Фрелта, – сказал Эйван. – Он идет, чтобы нанести нам семейный визит, как он выразился. Я понятия не имею, что ему надо, – думал, что больше мы его не увидим. Пожалуй, отец был прав, что постоянно находился с ним в ссоре, Фрелт такой зануда.
— Ну, мы не можем начать ссориться с ним до завтрака, – сказала Селендра.
— А жаль, – ответил Эйван.
Эймер позволила себе фыркнуть в ответ на это замечание. Эйван нахмурился, и даже Селендра посмотрела укоризненно, словно спрашивая – вот так ты себя намерена вести в доме Преподобного Пенна? Эймер приняла во внимание молчаливый упрек и начала аккуратно разделывать быка, ничего не отвечая, показывая, что знает свое место.

— Я все вынесу, как бы туго ни перетянули мне крылья. У Беренды, скорее всего, так и будет, но не в этом дело. Я боюсь только того, что меня вообще не захотят оставить. Эти бездельники – слуги Даверака – болтали, когда вы были в нижней пещере, и, может быть, они только пытались напугать меня, но непохоже на то, так вот, они говорили, что Даверак поедает состарившихся слуг.
— Съедает их против их ясно выраженной воли? – спросила Селендра так, что ее неприязнь к Давераку стала достаточно очевидной.
— Поедает их прежде, чем они умрут, – сказала Эймер, но тут же спохватилась, увидев, что Селендра поражена ужасом. – Нет, нет, не живьем поедает, а убивает их, чтобы съесть, как убивают слабых драгонетов.
— Какое чудовищное расточительство, – сказала Селендра. – Нет, этого не может быть, его священник бы этого не позволил, – она придала своему голосу гораздо больше уверенности, чем чувствовала на самом деле, чтобы убедить старую служанку в том, что она процитировала. – Дракона нельзя убить, кроме как после вызова на дуэль или в присутствии священника, для улучшения драконьей породы, – и это касается нежизнеспособных драгонетов, а не служанки, которая не так быстра, как когда-то.
— Священники не всё видят. Есть еще и продажные священники, которые могут закрыть глаза на такое, и кто может сказать, что священник Сиятельного Даверака не таков? – Эймер многозначительно посмотрела на Селендру.
— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить Пенна взять тебя со мной, – сказала Селендра.

Он выждал предписанное время, повторив последнюю молитву трижды на тот случай, если глаза опять начнут вращаться. Как и всегда, чуда не случилось, смерть оказалась смертью. Он бережно протянул коготь, извлек и съел оба глаза, как положено было священнику. Только после этого он воззвал к своим братьям и сестрам ритуальным кличем:
— Добрый дракон Бон Агорнин начал путешествие к свету, собирайте семью для поминального пира.
Он не чувствовал ни печали, ни стыда оттого, что пошел против учения Церкви и отпустил грехи своему отцу, или ужаса оттого, что отец сделал. Он не чувствовал совсем ничего и знал, что это пройдет, когда уменьшится потрясение от случившегося, но еще долгое время он будет испытывать тихую печаль.