Горе мертвого короля

Нет ничего хуже, чем потерять душу.

Подчиняться - это значит перестать быть собой.

«Быть жертвой несправедливости несладко, но быть вынужденным сознательно совершать несправедливость много тяжелей… это жестокое испытание, но чтобы подняться на самый верх, надо его выдержать…»

-Что же нам теперь со всем этим делать? Со всеми этими истинами?
-Что делать? Но ведь эти истины существовали и раньше, до того, как были высказаны. И мы с ними жили... Теперь это будет немного легче. Надеюсь...

Чудо дважды не повторяется.

Она идёт прямо к волку и со всего размаху бьёт его ногой в брюхо. Пусть знает! Что он ей сделал? Ничего, но если ждать, пока волк тебе что-нибудь сделает, прежде чем самой его ударить...

Слава и успех - это все равно как в торговле удача, вот оно есть, а вот и нет ничего...

Кто считает, что все его любят, может здорово возомнить о себе.

Однажды Бог призвал к себе Южный Ветер, зачерпнул из него горсть, бросил перед собой и сказал: "Иди, нарекаю тебя Конем".

Все, кто с какими-нибудь отклонениями, знаете, так или иначе между собой знакомы: калеки, безумцы, карлики, ведьмы...

Я продолжал изучать твой язык, записывая каждое новое слово, каждый новый оборот, значение которых удавалось выяснить. Трудное это дело. Люди говорят на родном языке, не задумываясь, как он устроен. Приходится во всем этом разбираться самому. Есть какие-то маленькие слова - почти и не слова даже, на слух не всегда и заметишь, а от них меняется весь смысл. А другие - длинные, звучные, а вовсе не обязательные.

Не разбив яиц, не сделаешь омлета. Потом о разбитых яйцах можно забыть и съесть омлет.

Он невольно задумался, разумно ли было отправляться на такое отчаянное дело, имея союзниками лишь маньяка-аккуратиста карлика и питающуюся крысами колдунью

-Арпиус! Ты хоть помнишь, с кем говоришь?
-Да, увы, с нашим будущим королем.
-Что это за "увы"?
-Я сказал "увы"?
-Да, ты сказал: "увы, с нашим будущим королем".
-А, ну, видно, сорвалось с языка... или я имел в в иду, что негоже так говорить с будущим королем, вот и сказал "увы". Себе в упрек, понимаете ли.

Твой остров, Алекс, очень красив. У него только один недостаток: там нет тебя... Там тебя нет, и здесь тебя нет. Тебя нет нигде. Сказать тебе, что я об этом думаю? Правда сказать? Так вот, я думаю, тебя поставили к стенке, завязали тебе глаза (или не завязали, по желанию) и расстреляли. Я думаю, что ты умер. И я страшно зла на тебя.

Когда у них уже ум за разум заходил и зло брало из-за того, что так трудно друг друга понять, кончалось всегда тем, что они смеялись над собой и заключали: ничего страшного, оставим это, помолчим! И находили прибежище в безмолвии. Они забирались под одеяла и забывали все слова. Вместо глаголов были ласки, вместо прилагательных поцелуи. И очень скоро они усваивали друг через друга всю грамматику своих безмолвных тел.

-Арпиус, прошу тебя, скажи серьезно, что ты думаешь про моего кузена Герольфа.
-Ладно. Я думаю, что если бы зависть измерялась в килограммах, его конь под ним бы рухнул.
-Допустим, но от этого до убийства, знаешь ли...
-Он вспорол бы вам брюхо так же спокойно, как я бы выпотрошил цыпленка.
-Это уж ты хватил!
-Вы правы, я не люблю потрошить цыплят.

-И зачем ты мне, собственно, нужен, Арпиус?
-О, да, считай, ни зачем... Разве только затем, чтоб мешать вам стать тем, кем вы стали бы, если б я вам не мешал.

Позор вам! Позор! Наша страна лежит лапками кверху. Вот вам истина. Она стала страной старых баб! Вы бы лучше прививали своим детям вкус к жизни, к славе! Учите их владеть оружием, сражаться! Чтоб мечтали о победах! О завоеваниях! Их надо растить орлами, а вы из них делаете мокрых куриц!

Оба повиновались одному рефлексу: держаться рядом, чтоб можно было коснуться, чтоб все время чувствовать друг друга. У них это выходило само собой, неосознанно, им даже взглядами не надо было обмениваться - как будто их связывала какая-то невидимая нить