Мой любимый sputnik

– И все-таки что нужно сделать, чтобы стать "внимательным”? Вот наступает критический момент, когда решаешь: “Все, здесь и сейчас становлюсь внимательным, вслушиваюсь!” – но ведь в один миг ничего путного не получится, правда? Объясни, пожалуйста, конкретнее. Какой-нибудь пример, а?
– Прежде всего надо успокоиться. Как? Ну, например… можно считать.
– Что дальше?
– М-м… Неплохо задуматься об огурцах, которые летом, где-то после полудня, лежат в холодильнике. Это я так говорю, конечно, только для примера.
– Постой-ка, – начала Сумирэ после небольшой паузы, – ты что, когда занимаешься сексом, всегда думаешь об огурцах, которые летним днем лежат в холодильнике?
– Не всегда.
– Иногда?
– Иногда, – ответил я.
Сумирэ скорчила недовольную гримасу и несколько раз покачала головой.
– Ты… да-а, ты еще страннее, чем кажешься с виду.
– Все люди в чем-то странные, – сказал я.

— Мне кажется, так расточительно — заказывать для нас двоих целую бутылку, ведь мы и половины не выпиваем, — однажды попробовала высказать сомнения вслух Сумирэ.
— О, не беспокойся, — улыбнулась Мюу. Вино — такая вещь… Чем больше мы оставим, тем больше людей, которые здесь работают, смогут его попробовать: и соммелье со старшим официантом, и самый младший официант, который только подливает воду в стаканы. Так они все почувствуют вкус этого вина. Вот почему заказывать великолепное вино и оставлять его недопитым — не такое уж бесполезное дело, а?

Сумасшедшая любовь обрушилась на нее, как смерч, способный вмиг опустошить бескрайнюю равнину: все, что имеет хоть какую-то форму и попадается на пути, он сметает под корень, без разбору швыряет в небо, ни за что ни про что кромсает в клочья и корежит до неузнаваемости, после чего, нимало не утратив мощи, уносится к Тихому океану, безжалостно рушит Ангкор Ват, по пути, в индийских лесах, испепеляет семейство несчастных тигров, в персидской пустыне превращается в самум и хоронит в песке целый экзотический город-крепость. В общем, любовь поистине монументальная.

Я мысленно представил котов — в запертой квартире, умирающих с голода. Нежные маленькие плотоядные зверюги. Там я умер — настоящий я, — а они еще были живы. Они ели мою плоть, разгрызали мое сердце, сосали мою кровь. Эта картина стояла у меня перед глазами. Я прислушался. Откуда-то издалека доносилось их чавканье: коты высасывали мой мозг. Три грациозных кошечки окружили расколотый череп и прихлебывали оттуда густой суп цвета пепла. Кончиками красных шершавых язычков аппетитно вылизывали мягкие складки моего сознания. С каждым их прикосновением сознание мое колыхалось и подрагивало — как раскаленный воздух, струящийся в жару. Становилось все более похожим на мираж и исчезало.

Я вновь понял, как дорога мне Сумирэ, и насколько она для меня незаменима. Каким-то образом Сумирэ привязывала меня к этому миру. Только ей одной это удавалось. Когда мы встречались и разговаривали или же я читан ее сочинения, границы моего сознания незаметно расширялись, и я начинал видеть такие картины, которых не видел раньше. Наши души сливались – легко, естественно. Мы с Сумирэ распахивали навстречу друг другу свои сердца и души, как юные влюбленные, скидывая одежду, обнажаются друг перед другом. Такого у меня больше ни с кем никогда не было, да и вряд ли могло быть. Мы серьезно, бережно относились к нашим чувствам – даже избегали говорить об этом, только бы ничего не разрушить.