Love and Freindship and Other Early Works

Для наших нежных чувств это был слишком жестокий, слишком неожиданный удар; мы ничего не могли поделать — разве что упасть в обморок.

Как, скажи на милость, избежать мне тех пороков, которые никогда не встретятся на моем пути?

Один роковой обморок стоил мне жизни... Берегись обмороков, дорогая.

Никогда прежде не приходилось мне становиться свидетелем столь трогательной сцены, какой явилась встреча Эдварда и Огастеса.
«Жизнь моя! Душа моя!» (воскликнул первый).
«Мой обожаемый ангел!» (отвечал второй).
И они бросились друг другу в объятия. На нас с Софией сцена эта произвела неизгладимое впечатление... Одна за другой рухнули мы на диван без чувств.

«Что там за шум?» (спросил он).
«Похоже, кто-то громко стучит в нашу дверь» (отвечала матушка).
«В самом деле?!» (вскричала я).
«И я того же мнения» (сказал отец).

Сказать по правде, дружба наша - скорее следствие её каприза, чем моего расположения.

Короткий разговор между Августой и ее братом, который я поневоле, стоя за дверью, подслушала...

Единственным моим недостатком (если это можно назвать недостатком) была излишняя чувствительность к малейшим неприятностям моих друзей и знакомых, в особенности же — к неприятностям моим собственным.

Если одна женщина говорит про другую, что та хороша собой, то мужчины почему-то подозревают, что женщина эта — либо ее злейший враг, либо она пытается ей угодить. Насколько женщины в этом отношений добросердечнее мужчин! Один мужчина может сколько угодно расхваливать другого, а нам никогда даже в голову не придет, что ему за это платят, и, если только он отдает должное слабому полу, нам совершенно безразлично, как он ведет себя по отношению к сильному.

Неужто она не понимает, что даже самые роскошные украшения- ничто в сранении с изысканной простотой?!

В это самое время жила Жанна дАрк, устроившая такой переполох среди англичан. Конечно, не следовало сжигать ее заживо, но что. то сделано

Когда чувствуешь себя несчастной, ничто так не радует, как рассказ о чужих страданиях.

из Письма 2

Я вскоре заметила, что, хотя леди Доротея была хороша собой и обходительна, во всем, что касается изысканных мыслей восприимчивости и нежных чувств она принадлежала к существам столь же неполноценным, что и Августа.
В доме Филиппы она провела не более получаса и за это время ни разу не поделилась со мной своими тайными мыслями, не вызвала меня на конфиденциальный разговор.

Поскольку дом Огастеса находился всего в двенадцати милях от города, в столицу мы въехали довольно скоро, и, оказавшись в Холборне, я принялась спрашивать у каждого проходившего мимо прилично одетого человека, не видели ли они моего Эдварда.
Но оттого, что ехали мы слишком быстро и отвечать на мои вопросы прохожие не успевали, я, признаться, мало что выяснила, а вернее, и вовсе ничего.

Вполне возможно, сейчас я ей так же надоела, как и она мне, — но, поскольку она слишком вежлива, а я слишком хорошо воспитана, чтобы в этом признаться, письма наши по-прежнему столь же регулярны и восторженны, как и прежде, а взаимная привязанность ничуть не менее искренна, чем в самом начале наших отношений.

Она весьма небольшого роста и очень хорошо сложена; бледна от природы, но сильно румянит щеки; у нее красивые глаза и красивые зубы, что она не преминет продемонстрировать, как только тебя увидит, — и вообще очень собой недурна. Она на редкость добронравна — особенно когда ей не перечат, и очень оживлена, когда не хандрит.

Малышке только два года, а собой она уже хороша, как будто ей двадцать два. Она так разумна, словно ей тридцать два, и так же осторожна и предусмотрительна, как будто ей сорок два.

Но, сэр, я этим союзом горжусь… Горжусь тем, что вызвал неудовольствие своего отца!