Та сторона, где ветер

– Владь… А как же тогда? Помнишь, ты говорил про метеорологов.
– Помню, – твердо ответил Владик. – Не хочу. Тогда хотел, а сейчас не хочу. Думаешь, струсил?
Генка пожал плечами. Думать так было бы глупо.
– А чего хочешь? – спросил он.
– Не знаю, – тихо сказал Владик. – Я хочу чего-нибудь очень хотеть. И делать что хочется. Чтобы получалось. Но я не знаю. За что ни возьмусь, ничего не выходит. Даже рисовать не могу, только красками мажу.

Он хотел увести маму от опасного разговора, но она уводиться не хотела.

– Дай чего-нибудь пожевать. В брюхе свистит от голода.
Илька удивился, но молча скользнул с подоконника. Если у человека свистит в животе, ему не до расспросов. Отрезал Илька почти полбатона, положил на кусок две котлеты и все это переправил Генке через форточку.
– Сила! – сказал Генка.

Полутьма сарайчика пахла сухими стружками и была прорезана солнечными щелями.

С кухни доносилось звяканье тарелок и погромыхивание кастрюль: бабушка мыла посуду. Генка приоткрыл дверь и просунул голову:
– Чем каждой тарелкой греметь, взяла бы лучше всё сразу да об пол!..

Его злило все: шуршание ветра, хлопанье форточки, дребезжащая музыка приемника.

О том, что Генка три дня подряд не ходил на занятия по английскому языку, отец узнал случайно, перед самым отъездом. Сгоряча он закатил сыну такую затрещину, что у того даже зачесалось в носу.

– Ну, ма… – протянул Илька.
– Ты мне хочешь что-то сказать?
– Ты сердишься, да?
– А ты как думаешь?
– Ну я же оставил записку…
– И что из того?
– Я же написал: «Не сердись».
– Ты написал «нисирдись». Все вместе и везде «и». После этого я не должна сердиться? Грамотей.

– Нога-то целая?
Илька подтянул пижамную штанину и с удовольствием показал кровоподтек. Если рана не болит, ею очень удобно хвастаться.
– Сгибается? – спросил Генка.
Илька попрыгал на подоконнике.
– Козел, – усмехнулся Генка.
Илька довольно заулыбался. Козел – это совсем не обидно. Это вовсе не значит – драный козел, с соломой в бороде и репьями на худых боках. Это значит – горный козел, житель скалистых круч, летающий над жуткими провалами, по диким тропинкам. Легкий круторогий зверь.

На доске появлялись английские слова. Те слова, которые читались вовсе не так, как были написаны, и которые нельзя было выговорить, не вывихнув язык.

Крыши - взлетные площадки. С них поднимаются к желтым облакам пестрые гудящие "конверты". А еще выше, туда, где синева шита белыми нитками реактивных лайнеров, улетают мысли, мечты о такой высоте, когда облака остаются внизу и кажутся комочками ваты, лежащими на зеленых лоскутах лесов и степей. И еще выше. Здесь, на этих крышах, начинаются звездные дороги.

Он смотрел в лицо Владику не отрываясь. В его глазах была отчаянная боязнь насмешки и готовность моментально огрызнуться.

– Судя по всему, Тамара Васильевна сегодня на дежурстве? – полувопросительно заметил Иван Сергеевич. – Сын ее ведет самостоятельную и бурную жизнь.
– Веду!.. – со вздохом сказал Илька.

– А можно посмотреть? – спросил Илька.
Он меньше всех смущался. Он торопился узнать главное.

И тут Илька понял, что же ему не дает покоя. Отчаянно хотелось в дальнюю дорогу. Туда, где незнакомые берега и города.

Илька оторвался от карты. Но медлил. Он знал, что, оглянувшись, увидит обыкновенные скучные стены, знакомый до последней щелки шкаф, знакомое окно и знакомый кусок улицы в нем. Не будет в окне джунглей и жирафов.
Он обернулся и увидел скучные обыкновенные стены.

Мама наконец не выдержала:
– Ты засиделся дома. Вся ангина давно кончилась. Мог бы и погулять, а то привыкнешь к пижаме, как пенсионер…

А Генка чувствовал, что несет чепуху, которая показалась бы смешной даже малышу Ильке. И все-таки нес.

Владику снилось, что кругом уже день и, как зеленые костры, полыхают на ветру деревья…