Чудо о розе

О Жане Жене я впервые услышала примерно в 2018 году. Этот необычный французский писатель сразу же заинтересовал меня. Его жизнь была далека от идеальной. Воровство с малых лет, заключение в колонии, бродяжничество. Этого человека никак нельзя назвать примерным. И всё же его личность вызвала у меня интерес. Думаю, мне захотелось понять, что привело его ко всему этого. Я решила, что обязательно познакомлюсь с творчеством Жене. Первой книгой, которую я прочитала у автора, была "Дневник вора". Впечатление было неоднозначным, но я понимала, что хочу продолжить это знакомство. Так в моих планах появился роман "Чудо о розе".

Не могу сказать, что этот роман меня шокировал. Я уже читала довольно тяжёлые книги, и не думаю, что что-либо может шокировать меня слишком сильно. Но, наверное, мне было просто тяжело осознавать, что это не литературный вымысел. Я бы назвала роман потоком сознания. Это не привычный стиль с завязкой, кульминацией и развязкой. Автор просто погружает нас в свою собственную действительность. С ходу, неожиданно мы проникаем в его мир, мрачный, грязный и в то же время не лишённый романтики. Жене не пытается приукрасить действительность, он просто пишет о том, что видит. Он делится своими чувствами, и каждая его влюблённость кажется такой искренней. Но реалистичность означает и довольно откровенные и неприятные детали. В романе даже можно увидеть детальную сцену похода в туалет. Читать за едой это произведение точно не стоит, иначе аппетит пропадёт надолго.

Но какими бы мерзкими ни казались некоторые сцены, я напоминаю себе, что автор видел всё это собственными глазами. И честно, я не знаю, насколько крепкую психику нужно иметь, чтобы выжить в тюремных стенах. Читая об этом мире, ты понимаешь, что никакой романтики там нет и не может быть. Это ужасное место, способное сломать человека.

Это не та книга, которую я смогла бы посоветовать кому-либо. Но если бы кто-то спросил у меня, стоит ли её читать, я бы всё же ответила "да".

Когда я увидела эту книгу на полке книжного магазина, моим первом порывом было схватить ее и унести, пока никто не заметил. Купить такую книгу на патриархальных просторах нашей родины, да еще и не изгаженную пометкой "18+" - это чертов джек-пот, и я просто не могла оставить лежать ее на полке (и ожидать, что набегут блюстители нравственности и водрузят на ее место какой-нибудь "Домострой"). Хотя, впрочем, мои опасения могут быть преждевременными - насаждателям "духовных скреп" глубоко фиолетовы любые книжки, если о них не поют из каждого утюга.

Проще говоря, Жан Жене писал о маргиналах и гомосексуалистах. И я употребляю здесь суффикс -ист-, потому что это не просто одно из свойств, которым наделен человек, а целый образ жизни, поэтизированный и эстетизированный. В этой книге Жене практически рассказал историю своей жизни - ту ее часть, которая ушла на скитание по тюрьмам, из детской колонии во взрослую, через десятки взломанных замков и половых партнеров.

Читать эту книгу - особенное приключение. И дело не в том, что ты стремаешься открыть ее в трамвае, а в том, что Жан Жене на тебя смотрит. И, уж не знаю, какое отношение к этой книге может сформироваться у мужчин, но если ты женщина, то Жан Жене тебя... презирает. Не открыто и не воинственно, а отстраненно-насмешливо, и приходится очень постараться, чтобы не счесть себя существом второго сорта. Постоянное воспевание воинственной мужской культуры, насилия, иерархии, крови и мужских половых членов - неотъемлемый атрибут этой книги (Жене сравнивает установившуюся субкультуру заключенных с маскулинной культурой Рима). Фантастическое количество метафор и неповторимая образность языка даже пассажи о харчках и испражнениях превращают в высокое искусство. И нет, я сейчас не строю из себя интеллигента, который с щенячьим восторгом ковыряется в говне, выставленном в музейное пространство - я на полном серьезе поражена, ошеломлена тем безудержным потоком поэтики, который выливается из этой книги. Повествование идет волнообразно и сплошняком - нет разделения на главы, время действия то и дело скачет, рассказчик забегает вперед, отскакивает назад, передает чужие истории, лжет, видит сны и фантазирует.

Если захочешь быть Жаном Жене, сначала будет непросто разобраться, сколько тебе лет и в каком застенке ты прямо сейчас сидишь. Впрочем, это увлекательно - пытаться быть Жаном Жене, который пытается быть рассказчиком, который пытается быть кем-то еще.

Есть ты, и есть другая часть тебя, которая на тебя смотрит и удивляется, но ничего поделать не может, как Я и Оно. Впрочем, нет, может. Если напишет роман. Талантливый роман, рожденный из глубин своей души, из обнаженного сердца, в тишине, пока никто не мешает. Иногда, это карцер... Не то место, ну что ж... Ты сам себе тюрьма и сам себе свобода...

Если б не правая колонка книги "Glas" Жака Деррида, где он опирается на творчество Жана Жене и, в основном, эту книгу, то и не выйти бы мне на неё, разве что случайно наткнулась бы на красивую обложку, не найдя мотивации для такой тематики.

Бесспорно, в первую очередь эта книга будет интересна всем, кто интересуется криминальной психологией. Сюжета как такового и динамики тут нет. Это динамика иного рода: как меняется мировосприятие главного героя (сам Жене), его психологическое становление.

А причем тут Деррида, если на то пошло? Деррида опирается на пример Жене как показательный для своих целей в пределах философской теории познания, используя "тюрьму" как метафору. И ещё тему "смерти". Но и сам Жене явно проявляет склонность к философской рефлексии. Недаром уж он тоже писал для постмодернистского журнала "Тель Кель"...

Прежде всего хочу сказать о книге Жене, что никакие утверждения на первых страницах (как и последующие) не нужно воспринимать как окончательные. Становление происходит постоянно. Автор, как я уже сказала, временами может посмотреть на себя и на всю свою ситуацию со стороны, но через себя не перепрыгнешь. Он не только в тюрьме в прямом смысле, он — сам себе тюрьма и понимает это.

"...потому что тюрьма во мне самом, а тюремные клетки — это клетки моей кожи". 

"Я теперь действую и мыслю лишь с точки зрения тюремной логики, моя жизнь ограничивается лишь её рамкой". 

Однако, автор скромничает, поскольку его роман-размышление явно выходит за эти рамки.  Причем это не просто рефлексия без интроспекции. Тут есть и интроспекция и необходимость проанализировать, дать оценку происходящему.

Я далека, чтобы оправдывать деяния таких людей, когда они ими ещё и гордятся. Однако и не каждый может вот так об этом рассказать. Тут трансгрессия в действии переходит в трансгрессию в мышлении в постмодернистском, то есть хорошем смысле (именно как выход из тюрьмы внутри себя, а не за рамки закона). Обычно уголовники не очень-то мыслящие люди.

Недолюбленность с ранних лет плюс влияние окружения, когда большую часть времени он находился исключительно среди неблагонадёжных личностей мужеского полу, оказавшись в равных условиях и на одном уровне с ними, не могло не подмять его самого под их ценности и представления и привело к болезненному чувству любви чуть ли ни ко всем подряд уголовникам. Любовь зла, когда тебе невыносимо хочется любви — полюбишь и столб, если кто-то скажет, что это очень высокий и худой человек, просто чрезвычайно молчаливый. (Тут невольно вспоминается "Песочный человек"  Гофмана, когда главный герой Натанаэль влюбляется в деревянную куклу, приняв её за живого (но молчаливого) человека).

Однако любить искренне он мог уголовников до тех пор, пока всерьёз не задумался о призрачности и ложности их ценностей. Пока сам некритично мог восхищаться их дерзостью, авторитетностью в уголовном мире, показной силой. Тем не менее, даже поначалу он особенно восхищается ими тогда, когда их сила попрана силой закона, и уголовник приговорён к казни. Иные обретают величие через наказание и смерть, высвобождая Оно на свободу. Я и Оно как они есть.

Жан Жене одарен творчески, поэтому его непрерывное состояние любви — это состояние творчески-вдохновенного восприятия действительности даже такой действительности.

С этой точки можно смотреть на каждого человека, даже самого отъявленного уголовника, который забыл, когда был человеком. Но Жене не наивен. Он понимает в общем с кем имеет дело. Но и адаптацию никто не отменял, на фоне которой, тем не менее, наказание и смерть — то, что возвеличивает таких как Аркамон. Посудите сами, вы бы хотели искать Оно в человеке, который сам его в себе давно похоронил? Погребальный звон. Дзынь-дзынь... Ну так Жене даёт ответ... Повосхищавшись и налюбившись тех, кто попадается под руку... кому ещё хуже в силу своей отъявленности...

С этой точки зрения, да и вообще с любой точки зрения, роман даже гениален. Что для меня оказалось, мягко говоря, неожиданностью. Поистине, этот роман о тюрьме можно назвать расширяющим сознание.

Хотя реалистичные подробности типа туалета в дисциплинарном зале, конечно же, вызывают отвращение. Но ведь тоже метафора, мать его ети... Но это ещё цветочки... бутончики розы, я бы сказала, учитывая то, что будет в конце... Вскрывать значение метафоры "роза" и в связи с Плантогенетами, и без всякой связи с ними, ну, просто уже нет душевных сил...

1 часть

Некая француженка, страдающая от астмы и редко выходящая из дома после смерти мужа, решила перевести своего любимого Данте.
Она была Беатриче в своём личном и камерном аду, с видом на реку и несколько грустных деревьев.
Девушка перевела Ад и Чистилище, но, приступив к Раю, переведя из него несколько стихов, умерла.
Очень трогательно: умереть вот так, на Рае..
Вспомнил я этот реальный случай из жизни не случайно: переводчица Чуда о розе - женщина.
В этом смысле вообще интересно читать книги о тёмных страстях, гомосексуализме и аде жизни, пропущенных сквозь женское сердце и руку: замыкается некий узор, для чуткого глаза, ад страстей и мук, покрывается шелковистой патинкой нежности.
Мужчина бы это перевёл иначе.. Даже у Жене, в оригинале, думается мне, как и в оригинале иных наших снов и страстей, есть некая синяя скорлупка отчуждённости от самих себя, и вот когда расскажешь некоторые свои сны или чувства - женщине, хорошо даже расскажешь, то нежным ноготком своего тона, слова, всего одного, она сделает дырочку в этой скорлупке, как в сердце пасхальном, алом, и сердце вздохнёт, и твои дальнейшие слова к ней, тепло и блаженно смешаются с её словами и чувствами, и вы на миг станете чудесным, всепонимающим андрогином, и ты.. поймёшь себя лучше, нежнее.

Про чистилище и ад я тоже вспомнил не случайно.
Да, была мрачноватая поэма Уайльда, написанная в тюрьме, были записки из мёртвого дома Достоевского, описывающие чистилище. Но всё это было как бы условно.
Пробежавшись по рецензиям на роман Жене, я словно спустился по бледным кругам ада, с мучающимися там очаровательными женщинами, скучными и грешными книжниками и гомосексуалистами. Мой глаз зацепился за одну интересную мысль: "Для кого эта книга? Не для женщин. Женщина вычеркнута из пространства романа. Но и не для мужчин - для гетеросексуала это будет сложным чтением..."
Но в "Превращении" Кафки вычеркнут вообще человек. И что?

В письме своему другу Набоков писал: старый добрый Жене...
Для любителей Набокова, как впрочем и Сартра с Достоевским ( хотите глянуть на Ставрогина в тюрьме?), этот роман будет чудесным чтением (забавный момент: Сартр подружился с Жене, решил написать предисловие к изданию его романов... но предисловие затянулось на 600 стр., и Сартр опубликовал его отдельной книгой. Жене, прочитав тонкие размышления о своих романах и себе, впал в кризис, перестав писать: Сартр начисто подавил Жене, что было в некоторой степени спиритуалистической близостью доминирования, вхождением в Жене, его душу)
А иначе мы рискуем утратить связь с искусством вообще, насилуя его, требуя от него зоны комфорта и подобия себе.
Или мы так любим себя, что боимся выпустить в небо ночи пуповину руки, словно трос космонавта, дабы прощупать - неведомое, звёздное?
Неужели вечные для человечества понятия: любовь, страдание, надежда, отчаяние, поэзия, должны быть одеты в приятные для нас одежды-телá?

Тюрьма у Жене похожа на грустную и неприкаянную маленькую планету из сказки Экзюпери, только с той разницей, что тут умер уже не бог, как у Ницше, но человек и детство: они вычеркнуты из мира, и из трупного фосфоресцирования звёздного разложения бога, на свет стремится пробиться робкий росток чего-то нового.
Интересно, что было бы с Жене, попади он на каторгу времён Достоевского? А с Достоевским, попади он в тюрьму 20-го века, оставленную богом, где сексуальное насилие в любой миг может свершиться не то что над девочкой, как у Достоевского в Бесах, но над богом, человеком! Над его душой и телом, надеждой.
Как изменились тюрьмы благородных времён Жана Вальжана!!

Написав свою сомнамбулически-пронзительную книгу в тюрьме, Жене расставил акценты и тонкую символику так, как это ещё никто не делал.
И пусть читателя не смущают немногочисленные подробности трагических гомосексуальных связей. Не смущают же читателя подробности заката, сломленный женской ревнивой рукой полевой цветок, брошенный в вечернюю лужу, сочась бледной кровью?
Есть мучительные книги, до наваждения. Читаешь, читаешь книгу, лежащую на коленях.. и вдруг, тебе кажется, что сердце твоё - замуровано в книге. Сердце - алый бутон, обрызганный вечерней росою первых звёзд.
Рёбра обращаются в прутья решётки, и сердце прижато к ним... вот-вот свершится чудо, и как цветок, пробивается сквозь ночь асфальта, так сердце пробьётся наружу и зацветёт.
Жена войдёт в странно затихшую комнату, привлечённая не менее странным, лиловым ароматом, и... вскрикнет.
В кресле сидит, откинувшись, её любимый, с книгой Жене на коленях.
Из его груди, как на том самом свидании зимой, из белоснежной рубашки, выглядывает обнажённое сердце, похожее на цветок... свободное сердце.
Коснись его рукой, оно твоё! Ты же этого хотела?
Не побрезгуешь? Поцелуешь его? Я бы... поцеловал твоё, влажно-алое, тихое...

• А что с твоими руками? Где ладони?
• Как где? Вот они...

  Поднимаю Жене - жене. Вместо ладоней - белые страницы книги.

2 часть

Итак, расставим акценты, декорации Ада.
Действие романа происходит в старинной французской тюрьме: она раньше была аббатством, в котором грешили и молились монахи, видя во сне ад и рай.. но больше - ад.
И вот, этот ад сбылся, как сбывается сон и мечта цветов и травы за окном: дом опустеет, оступится как-то случайно во тьме, припадёт к цветам.. лицом и руками - в цветы, и цветы его обнимут, руки его оплетут, и дом нежно зарастёт цветами, и монаху приснится, что по старым и серым, влажным камням аббатства, в небо тянется, змеясь, виноградная лоза...
Но, странное дело: вместо листвы и лозы - мужские ладони.
Они тянутся к небу, стучатся в немые и синие окна, стучатся в отражённые в них звёзды, деревья и реку.
Вот, окно разбивается, ладони, шурша и плача кровью, растут к кровати монаха, тихо оплетают её, его тело... один листочек ладони - зажимает ему рот. Другие, обвиваются вокруг его рук, груди, живота...
Ладони, весёлыми, адскими язычками пламени, словно бы привставшего на пуанты, остриём язычка - вниз, танцуют на теле монаха, целуют, ласкают его.
Кровать невесомо и волшебно приподнимается в воздух, и каждая ладонь, листок, шепчет разными голосами грешников, сожжённых, замученных жизнью людей, самоубийц, поэтов, приговорённых к аду.

Монах просыпается в холодном поту среди ночи..
В окно бьётся прозрачно бьётся тень листка и звуки сонного мира.
Прошли века.. отверженные миром и обществом люди, приговорённые к смерти и аду заключения, несутся в тёмных экипажах в аббатство, ставшее тюрьмой.
Это не просто экипажи: в них парно, как душа и тело, прикованы друг к другу двое заключённых.
Это - повозка Фаэтона, переправляющая отверженных из жизни в иной мир.

Вот теперь вы знаете правильную тональность романа.
Это - бытоописание ада, до которого сгустилось солнце жизни, погаснув.
Бог умер, люди умерли для мира, мир умер.
Говорят, была на земле поэзия и нежность, были прелестные женщины, чьи ладони, цвели на ветру, обвиваясь на шее любимых... говорят, были пытки и ненависть, и горячее железо любовно и тихо входило в алую плоть человека, пронзая его грудь, живот, ладони..

А что теперь? Всё смешалось, вросло друг в друга, как весенняя острая веточка врастает в плоть человека, где-нибудь в Индии: он отрёкся от тела и мира... его душа парит где-то в звёздах, в иных веках..

"Суровость катаржного бытия толкала нас друг к другу в порыве любви, без которой мы не сумели бы выжить".

Кто мы? Что мы? пол? - лишь условность в аду; невнятный и ослепший почерк ослабшей руки в темноте.
Почерк так грустно накреняется, как в детстве...
Он вот-вот выплеснется за алые, закатные поля, где цветы и свобода.
Душа и тело? Их нет. Это две тени, что отброшены позади нас, как два крыла, от взошедших перед нами двумя лунами, прожекторами ада.
Так кто мы? Эхо вторит, робко - мы...

Синяя роза ветров, сорвут ли тебя тонкие пальцы моих дрожащих ресниц, словно воры в ночи?
Сердце, ты сразу угадало, что повествование романа, цветёт лилово-синими спиралями розы: я нашёл тебя и сорвал, прижав к груди!
Ты слышишь, милое сердце, что шепчет тебе цветение страниц на моей груди?
Тебе не больно, все шипы строчек и мыслей чувствует грудь, тебе же достаётся лиловый прибой аромата, шёпота запаха..
Как это странно говорить со своим сердцем... Говорят, что древнегреческие воины, в моменты печали, разговаривали со своим сердцем.. Славная традиция.
Попробую и я с тобой поговорить.

Только представь: старинная тюрьма, жестокость и насилие... за её стенами - полыхает мировая война.
Кажется, мир уже погиб, или вот-вот погибнет, умрут женщины, картины в Дрезденской галерее - сгорят, сгорит Мадонна Рафаэля... сгорит красота и нежность в мире, словно Jeanne d'Arc...
И что же? В тюрьме сразу узнают о гибели мира? Нет. Так умирает звезда, а свет от неё длится ещё миллионы лет..
Но посмотри, сердце, мир умер, нежность - умерла, и вдруг, в тюрьму мужскую, влетает чёрной птицей, прекрасная женщина, и бьётся, бьётся ослепшими крыльями о дымные стены, груди мужчин.. это похоже на чудо: стены покрываются прожилками трещин, как на крыле мотылька, грудь мужчины покрывается синими прожилками трещинок-вен, как на осеннем листке... тишина привстала на цыпочки, закрыв ладонями лицо: сейчас что-то случится! Какое-то чудо!

Да! стены тюрьмы, грудь мужчины, прозрачно и ласково вспыхнули, покачнувшись, исчезли!
Розы сердец, как далёкие гроздья зарниц, робко дышат в разверстых грудях... прибой синевы хлынул в тюрьму... роза цветёт, алыми парусами на заре!
Пьяный корабль плывёт в тюрьме разрушенной по волнам голубым; на мачте, похожей на крест церковный, стоит неземное создание: человек в солнечном нимбе...
Но, ах, корабль налетает багровые рифы искажённых болью, разбитых человеческих губ и улыбок!
Корабль тонет в небе, в синеве чьих-то глаз...
Неземное существо обращается в пьяного морячка; его нимб - в спасительный круг: святые ангелы, бог! - вы тонете в небе!
Корабля - нет. Крыло паруса ударилось в мужскую грудь.. это не птица, это татуировка женщины, с разделёнными косами на голове.
О женщина, красота и нежность, неужели вы покинули этот мир, мужчин?!
Женщина в романе и правда вычеркнута, но её милая тень, как в аду Одиссея, тайно присутствует, и она заметна когда рядом пролилась жертвенно чья-то кровь.
Смутная память о женщине в романе, как память об умершем боге: а был ли он вообще? Не приснилась ли женщина человечеству, мужчинам? Женщина в романе воняет, у неё кровь течёт внизу живота, словно после ранения...
Дивный по трогательной абсурдности тюремный миф Жене: ходят слухи, что у иных гомосексуалистов идут месячные..
О женщина, милая, неужели ты лишь приснилась нам в аду?!

Роман цветёт лилово-синими спиралями лепестков небесной розы: Жене вспоминает своё поруганное, но всё же прекрасное детство в колонии Меттре: Достоевский, узнаёте ли вы эту извечную боль человека? Чтобы преодолеть и спастись от невыносимой боли, человек... приближается к ней, целует её со слезами на глазах: он приучается её любить, он проникает дальше боли, уже сам, проникает в себя!!
Да, это роман ещё и о поруганном детстве. Покинув стены колонии, многие из них стали моряками ( правда, лишь в снах Жене).
Ах, сердце, ты помнишь Приглашение к путешествию Бодлера, с его кораблями, пришвартованными к облакам? А матросов прекрасных, как ангелы?

Неужели война продолжается за стенами тюрьмы? Неужели женщина и правда умерла в мире, как и детство?
Сердце, слышишь? Они смеются над трагизмом тюремной жизни, брезгуют.. не понимая, что тёмные сны, рождённые в тюрьме, ядовитым плющом змеятся по стенам, небу зарешётчатому, пленному, сбываясь у них в свободном мире.
Но почему же мы - здесь, отвержены, а они, там, делают всё тоже, что и мы, что нам снится, но безнаказанно?
Стоп. Кто это, мы? Сердце, ты с кем говоришь в темноте? С розой? Ну что ж, я замолчу и схожу к жене в спальню.
Пишите рецензию сами!

3 часть.

Жизнь, дай мне свои Дантовы круги ада, и музыкально, анданте, я сплету тебе из них алые лепестки инфернальнейшей и нежнейшей из роз с шипами слёз моих на руках исколотых!
Я покажу тебе, как розу раздевает синими пальцами осенний ветер, срывая одну за одной, её одежды-лепестки... и вот, человек остаётся один на один со своим чёрным сердцем, интимнейшей язвой души, с ничто, в которое устремляется вся поруганная нежность мира.
Зрачок тёмной боли, расширенный, обнял звёзды и отчаяние мира.
Ночь и безмерность давят на плечи и грудь.. где спасение? Всем измученным телом прижаться к стене преступления и порока, за которой не слышен шум звёзд, за ней тишина и покой!
Прижаться к пороку и нежности, почти бесполым телом, сердцем.. смазанным, как женский поцелуй на лице... слиться с другими телами, кровоточащей болью веков и искусств, накрыв своим телом - мёртвое тело бога!
Взгляд обнажённый, измазанный небом... почему ты молчишь? Посмотри: это изначальный, звёздный хаос. Здесь человек и бог могут начаться заново, но более нежно...
У Стендаля есть чудесная теория любви: веточку обгоревшую, тёмную, воткнули в соляные копи, и ночью она проросла иголками кристаллов, как роза, а её верхушка распустилась пением звёзд!

Не замечало, сердце, как в этих мужественных и героических войнах, с их фаллической символикой вечно эрогированных стволов, поднятых к небу и ангелам, есть нечто гомосексуальное?
Не замечало, как в войне есть что-то андрогинное, пленное?
Давно пора признать, что насилия в мире не избежит никто и ничто, от человека и былинки, до далёкой звезды: эта чёртова жизнь всех поимеет...
Так что же нам делать? Ты плакало над тем, что было в колонии Меттре?

• Это утраченный и изнасилованный Эдем. Адам изнасилованный кем-то неведомым, в ночном саду, когда он спал и видел женщину во сне...

Несчастные дети, оступившиеся в жизни, попадали вовсе не в обитель благочестия, но в юдоль разврата и жестокости под знаменем креста.
Ещё не познав нежность и тело женщины, запах женщины, мальчики подвергались сексуальному насилию.
Мечты и сны о женщинах становились всё прозрачнее.. сердце капало на пол в ночи. Тёплый янтарь губ и ладоней, стекающих по коре ночи: женщина обратилась в мотылька в янтаре!
Капельку нежности удалось сберечь в янтаре ладоней и губ, почти бестелесную.
Крылатую женщину сберегли в аду: как Беатриче и чудо, женщина тепло вошла в мужчину, и мужчина стал беременен женщиной, нежностью.
Но как разродиться этой красотой?

- Сердце, тебе ли спрашивать об этом?
Не ты ли умираешь в любви каждый раз? Вспомни, какое небо падших, пламенеющее огнём на заре, создали себе отверженные миром, словно тёмные ангелы, заключённые?
Там есть порывы к своему богу - любви и преступлению, к своим святым и мученикам.
Не помню, у Блока или Гейне, есть стих о рыцаре пленном, цепи на руках которого обратились в цветы и розы! Это чудо!!
Его не все поймут на свободе: там стены тюрьмы и решётки, цепи на голубых запястьях неба, слишком высоки и далеки, их просто не ощущают, а здесь, нечаянный жест слова, руки, создаёт во тьме угол и стену..

Как думаешь, почему Жан обожествил Аркамона, прекрасного заключённого, приговорённого к казни за убийство охранника?
Почему на вообще привлекает тёмный свет, бунт насилия?
А девочку которую он убил, изнасиловал, как Ставрогин? Он ведь душу в себе убил, наше детство..
Голова грешника - в опилки, а сердце его, словно осенний и грустный цветок, поднимут пальцы влюблённого..
Помнишь как ангелы прошли сквозь стены к апостолу Петру в тюрьме в Новом Завете?

- Это ты хорошо про ангелов.. Сам Жан вспоминает одно из самых прекрасных мест в библии, где ангелы полюбили жён человеческих, и у них стали рождаться странные и могучие дети; ангелы учили их искусствам, ремёслам и красоте... и люди развратились.
От красоты, избытка жизни развратились?
Может, иные преступные порывы и запретные страсти влюблённых, поэтов, роднит то, что они чувствуют в себе эту голубую кровь ангелов, звёзд?
Грубая телесность для них - подобна тюрьме, и они стремятся вырваться из неё, в искусстве ли или в самом тёмном пороке: просто многие забыли этот порыв, но инерция к звёздам - осталась.

Убить даже самое нежное...освободить его! Не так ли мы срываем прекрасный цветок?
Если бы цветы умели говорить, сколько бы давали за сорванные цветы?
А за букет цветов - расстрел! Прекрасная смерть!
Влюблённый, падает сердцем в цветы у стены... они все твои! Ласкай их руками, целуй, умирая, но не срывай!
А как же женщина? Бросится на колени и сорвёт цветок, что поцеловал её милый. Много цветов она сорвёт, рыдая!
У Жене это тоже прекрасно: попавшие в тюрьму сдают своих дружков иногда вовсе не из подлости, а из нежности: пусть они будут снова вместе в этом аду, где их пепла растут багровые сердца!

Не замечало, сердце, как после преступления нас порой охватывает сильное сексуальное желание?
Танатос и Эрос, соприкасаются крыльями... что преступление? Флирт со смертью, свободой, печальная эрекция крыльев за спиной...
В идеале, в пороке и преступлении.. мы должны сами умирать, как впрочем и в сексе: пронзаем плоть друг друга, но робко, не до конца. До души и сердца то мы боимся пронзить друг друга, боимся испачкаться в вечности и звёздах!

Должно быть, Жану, сравнившему член с воровской фомкой, однажды приснился такой сон: он взламывает квартиру, разумеется, втайне, он ожидает вовсе не денег, богатства, и даже не шёлкового, цветущего холодка адреналина, ветвящегося от груди, живота, до самого копчика... он жаждет чуда.
Вот откроет дверь, и на него полыхнёт листва и голубоглазый прибой океана - удивительная квартира!
Он робко и нежно войдёт в неё, и бледный парус окна качнётся к нему крылом занавески, и на солнечном песке, полуобнажённый и спящий, его будет ждать прекрасный ангел в намокшей и почти прозрачной пижаме крыльев.
Но с тем же успехом можно взломать и себя.
Как там у Пастернака? "Открыть окно, что жилы отворить...".
В древних легендах, из бедра, головы, груди богов Греции, рождались мужчины... а тут, из запястий мужчины, из надрезанной веточки вены, рождается женщина... и даже не столько женщина, а то трепетно-нежное, тёплое, что не всегда уже встретишь и в женщине, в человеке вообще.

Алая и влажная простынка, как после родов... бледное, истомлённое лицо на подушке. Впервые, так роскошно-близко и тепло, ощущаешь в руках, своё сердце, его пульсацию, как бы шевелящую ручками.
Ты лежишь, обессиленный, и тебе вечер, как ребёнка, приносит обнажённое сердце в руки, и ты прижимаешь его к своей груди, с внешней стороны: люди не знают, что сердце полюбившего, со временем похоже на того, кого он полюбил..
Это нежный вес женской ладони... и ты засыпаешь с улыбкой на губах, поцеловав... своё тёплое и влажное запястье.

- Чудесно ты о звёздах и сердце! А меня пронзил чуткий сексуальный образ Жене: у него даже грех музыкален!
Прочитай монашенке, гимназистке скромной, рыцарю, поэту вот это место, и они мило улыбнуться, не подозревая даже, что тут без пошлости и деликатно описывается обыкновенная мастурбация:

Слыша его голос, в темноте, я думал о лёгком развевающемся шёлке брюк, какие носят русские или негритянские музыканты, и, поигрывая рукой, засунутой глубоко в карман, заставляют ткань колыхаться..

Ну чудесно же роза, скажи? Здесь есть и лиловый парус голоса, и шелковистые волны брюк... это приглашение к путешествию.

- Парус голоса говоришь? Больше похоже на мучительную молитву одиночества в аду, молитву не к богу - его нет, но к милому другу.
Я бы сказала - гетто голосов.
Любовь и сердце Жана распускают свои лепестки не только во времени, но и в пространстве: он любит прелестного, женоподобного юношу Булькена, и строгого Дивера, и ещё много кого.. У Жене это похоже на прустовский секс с Мнемозиной, воспоминаниями и тенями умерших.

А вообще, это похоже на нежнейшую шизофрению ангела: вот, в ночи, он отдаётся Диверу, он - сама нежность и женщина; его сердце цветёт в ночи, но вдруг, из ночи, звездою голоса сверкает шип прямо в сердце - это голос Булькена вдалеке, мило разговаривающего с кем-то... Но с ним он хочет быть мужчиной.
И вот, шипы звёзд расплескались в ночи, разбивая зеркала тишины стиснутых губ.. когда-то прижимавшихся к губам Булькена: осколки ревности ранят сердце, отражения сходят с ума, ласкают друг друга, смеются!
В гомосексуализме ревность, всегда имеет готическую акустику эха: оно длится в нескольких направлениях.
Это похоже на чудо и чисто художественный изыск, похлеще чем в "Превращении" Кафки.

Замечаем ли мы, что у каждого нашего чувства - есть свой оттенок пола, мелодия пола?
Как же чудесно в романе описана тайный камуфляж, мимикрия жаргона и татуировок, лиственной вязью теней ветвящихся по коже и устам!
Ты прав, Жан, разные времена звучат в мире и наших сердцах.. и замечаем ли мы, как из чернозёма ночи пробился голос иного мира, пола, и, прорвав оковы тела невидимого, замер у губ любимого человека, звезды или листвы за окном?

- Ты права: мы слишком по-детски и грубо ещё думаем о гомосексуализме, этой тайной синестезии сердца: мы мыслим его лишь в земном измерении 2-3 полов, тогда как его тайна выше этого, он желает прорваться в 4 измерение пола, в 5 время года, желая любить человека, его сердце, равноправно со звёздами, стихами, деревьями!
По сути, гомосексуализм у Жене не менее таинственен и художественен, чем трагический мистицизм рождения Евы, женщины из плоти мужчины в книге Бытия.
Да, гомосексуализм - это спящий Адам, с заточённой в нём женщиной, которой он не может разродиться.
В этом смысле, мужчина для женщины - тюрьма, а её любовь - неизведанное ещё в искусстве инфракрасное крыло её феминизма и бунта, светло качнувшее крыльями стены тюрьмы, пропитав самую плоть - свои сиянием: вот-вот стены - рухнут, и этот сгусток трагически и легко прорвётся в природу.

- Верно. Чуткое сердце подметит в романе, что среди заключённых в тюрьме, также заключены, мучаются и жаждут чуда - самые разные времена, от древней Эллады, до эпохи Возрождения, времён Жанны Д’Арк и Манон Леско.
Женщины мечтают о романтизме венчания... но что эти мечты, перед эллинической нежностью мальчиков в колонии, ночью, тайно от жестоких взрослых, под угрозой наказания, венчающихся друг с другом в саду?
А кто свидетели? Где колесница влюблённых?
Колесница - руки других мальчиков; свидетели - звёзды, деревья.. и вместо фаты - лёгкий туман звёзд.
Право слово, уж не древние Элевсинские таинства мы видим, когда человек венчался со звёздами, природой милой?

Жан, ты ведь слышишь нас? Помнишь, как ты писал про записки в тюрьме? Всего пару слов.. но почему в сердце вспыхнул образ виноградной лозы, змеящейся по холодным стенам, к небу?
Бледная листва записок любви и нежности в аду... Разве это не чудо?
Влюблённые знают, что письма можно пить, что первые строчки влюблённых - похожи на нежнейшую розовую пенку молодого вина: нетерпеливая и шальная, она сама целует губы, и умирает на губах, как и иные слова безответно влюблённых..
У каждого ведь своя тюрьма, не так ли, Жан?

- А вот и я. Наговорились тут без меня, Роза и Сердце? Хорошая ли рецензия вышла? О чём шептались?

- О любви...

На мой взгляд автор вложил всю свою любовь в данное произведение, какими простыми и в тоже время прекрасными словами оперирует автор: "поцелуйчик", "укольчик"... Язык написания - совершенен, читая данный шедевр, как бы переживаешь все моменты вместе с Жене, от его первых краж, потасовок до конца. Произведение пропитано любовью и некой верой ( в светлое будущие).
С первых страниц читатель правда теряется, довольно сложно было отследить ход мысли автора от Булькена к Аркамону, от Аркамона к Диверу, от Метре к Фонтевро и т.д. Потом привыкаешь, привыкание приходят не спеша, вначале сцены кажутся отвратными, но потом это ощущение улетучивается и остается только восхищение.

Пожалуй, никогда бы не смог представить себе тюремную романтику - не прочитав данного произведения (хотя я о ней об этом никогда и не задумывался...). Для меня всегда люди совершившие те или иные преступления - выпадали из общества (становились отбросами). Эта книга заставила меня взглянуть на картину совсем под новым углом...

Даже не знаю,что написать о книге..Двойственное ощущение осталось.С одной стороны,Жене пишет красиво и приятно,с другой,тематика одной стороны книги мне совершенно не близка.Весь текст это клубок мыслей,воспоминаний,переживаний.Честно говоря следить за всем этим было сложновато.Наверно все же склонюсь к тому,что роман больше не понравился,чем пришелся по душе,хотя в других книгах эпизоды с тюрьмой и заключением меня привлекали,видимо просто не моя история.Я не против гомосексуализма,вообще ко многим вещам отношусь спокойно,каждый человек знает как ему жить,но именно в этой истории он мне как то мешал словесно естественно.Сознательно выбирая эту книгу в игре ДД,казалось,что сочетание автобиографичности с тюремным заключением это увлекательная смесь,оказалось.что казалось..

Это не текст, а песня. Вот уж точно, кому война, а кому мать родна. Я впервые в жизни читаю о человеке, который бы так наслаждался своим пребыванием на зоне. Этот поток сознания написан так, что ему позавидуют мастера шансона. Главный герой, Жано, записывает свои воспоминания о тюрьме и предшествующим ей событиям, и эти ужасные, для обычного человека, похождения, в его точке зрения превращаются в самый романтичный и нежный роман. Только черствый читатель не проникнется нежными чувствами к преступникам, ворам и убийцам, о которых с такой любовью пишет автор. Ну очень своеобразная книга! Очень необычный писатель. Мне надо время, чтобы прийти в себя и вспомнить, что мир, который он так красиво описал, на самом деле - дно.

Крепко сжимая в руке мачете здравого смысла и незамутненного разума, пробирался я сквозь туго торчащие заросли гомоэротического бамбука, и эти упругие фаллосы шлепали меня по лицу, то и дело упирались они то в живот, то в спину, то прямо в обтянутый шортами маскировочного цвета пухлый, округлый мой зад. Ах, как бы я хотел, чтобы Жан Жене был жив! Обстоятельно и кропотливо я собрал бы все свои карандашные пометки, сделанные на полях его книги, перегнал бы в паршивый французский через гугл транслейт и отослал бы бумажным письмом прямо в Париж или в Алжир, где престарелый, до ужаса сентиментальный певец шансона подростковой педерастии проводил бы вечера в компании юных арабов, а их смуглые тела и глаза цвета спелой вишни сводили бы с ума, вызывая трепет и отчаянное томление.

Ладно, теперь вы знаете, как писал Жан Жене. Роман стоящий, обязательно прочитайте. Гомофобы, вы особенно. Прочитайте и поймите глубинную суть. Литература должна трогать. Если литература не вызывает эмоций, то это учебник по обществознанию. В печь забвения такую литературу!
Прочитайте Жене! Кто не читал, разумеется. Кто читал, перечитывать едва ли возьмется. Осознайте любовное горе и мазохистский восторг автора. Пригрезьте себе меня, скромного монаха, в экстазе отложившего книгу, в четыре ночи распластавшегося на жестком ложе в убогой своей келье, влюбленного и ненавидящего Булькена, шестнадцатилетнего юношу-тюремную проститутку в колонии для малолетних. Булькена я полюбил лишь на одной из последних страниц, когда описание татуировок на лице внезапно создало в моей голове яркий его образ (почему-то напоминающий мою бывшую девушку Оксану, последнего на земле человека, в которого мне удалось влюбиться). Но что взять с меня, день за днем кающегося в собственной удручающей гетеросексуальности?

Украл «глаза цвета спелой вишни» в одной из песен Джордже Балашевича. В ней они принадлежали девушке-венгерке, которую он безнадежно обожал, но приступиться к ней никак не мог из-за слабого знания венгерского языка. Город Szenttamás он знал тоже плохо, но под покровом густой воеводинской ночи сумел все же пробраться к ее дому и проникнуть в него. Правда, любви, судя по всему, не вышло: не знал он, как по-венгерски будет «ландыш». По-сербски — ђурђевак, неподготовленному человеку не произнести. Ах, ведомо бы ему было, что по-венгерски ландыш это gyöngyvirág, и девушка его, скорее всего, поняла бы и без перевода! Но все настоящие любови несчастливы и печальны.

Нет ничего удивительного, что самую ничтожную из человеческих жизней можно описать
прекрасными словами. Все величие моего повествования совершенно естественно возникает из самых жалких
мгновений моей жизни (а еще из моего целомудрия и стыда за то, что я был так несчастен).

Вы не смотрите на мою пошлую оценку. Роман хорош, местами даже очень. Читая, не можешь оставаться только свидетелем, потому-что ты проникаешь в саму историю по самое горло. Оценка больше для моего восприятия, для моей не-возможности остаться в стороне и не чувствовать мрачность и депрессивность, так красочно и легко исходящие со страниц; оказаться, пусть только в собственной, но в тюрьме, вместе с Жанно, главным действующим лицом романа.
Мальчики. Тюрьма. Любовь мальчиков в тюрьме. Вроде бы ничего нового и пугающего. Но знаете, автор так красиво и нежно написал, что не верится что кто-то способен так изысканно писать о жестокости тюрем, о тюрьмах вообще. Строки переполнены мелодичностью, слово изливается в слово, история плывет, пархает по страницам. Не заметить это невозможно.

Но теперь ничто: ни обостренная сосредоточенность, ни желание быть предельно точным - не сможет помешать мне писать песню, а не текст. А если воспомонание о Булькене сделает яснее мое зрение, поможет увидеть прежние события более отчетливо и как бы более обнаженно, то и песня моя станет еще вдохновенней.

и

Вместо того чтобы крепко прижаться к его рту, я осторожно приблизил дрожащие губы, касаясь его своей дрожью, а не губами, и наши рты даже не соединились. Наши поцелуи не слились в один. Эта легкая дрожь моего рта, раскрывшегося для его губ и ускользавшего от них с каждым спазмом (этот поцелуй — судорога и оголенный нерв), была вызвана, быть может, моим стремлением не лишиться сразу сознания, не погибнуть от восторга, но упоенно, не теряя ни единого нюанса, смаковать наслаждение. В самом деле, от нескончаемого соприкосновения «беспощадно» расплющенных наших ртов у меня перехватило дыхание, трепетали губы, словно в страстном шепоте, и я все больше осознавал, что такое наслаждение. Эта дрожь окрыляла мое счастье, именно из-за нее наш трепещущий поцелуй казался каким-то парящим, совершенным.

То что действительно интересно об этом романе - то что он автобиографичен и написан он был самым настоящим вором, отсидевшим за свои деяния в Колонии и в тюрьмах немало лет. Похоже, автор любит этот период своей жизни, этот сказочный, фантастический мир. Вообще, мне нравится что он смотрит на свою жизнь / ошибки и удачи / очень здраво. Из каждой ипостаси извлекает хорошее, видит все в красочных своему "внутреннему я" тонах. Для меня он является парадоксом, потому-что натура человеческая, обычно, устанавливает другой, противоположный порядок для нас, обычных смертных.
Не понравилась явная противоположность красивого и душераздирающего тона с мрачностью, депрессивностью. Не способна я оценить всю красоту этой истории в настоящий момент. Словно Жанно обманывает самого себя. Сколько не обманывал меня язык, я вижу и чувствую что в этом романе я переживаю суть, а не форму.
Очень понравилась одна цитата, надеюсь не только я увижу в ней что-то знакомое :)

Чтобы получить удовольствие, мне случалось в моем ночном одиночестве придумывать себе прекрасное лицо и юное тело, когда я хотел сполна насладиться ласками капитана галеры, а еще я, бывало, воображал себя в совсем иных обстоятельствах, я выдумывал себе приключения, забывая даже освободиться от этого молодого тела и этого лица, так что однажды я нафантазировался до того, что представил, как отдаюсь какому-то богатому старику. Да, я еще не снял с себя этого прекрасного лица и с удивлением осознал, что красота была для меня нечто вроде панциря или брони, которые защищали мою красоту. И я понял тогда, почему самые красивые подростки без отвращения отдаются самым омерзительным старикам! Просто их ничего не может осквернить, их хранит красота. И в ту минуту, какое бы отвратительное чудовище ни захотело меня, я бы ему отдался. Я подумал о том, что и Булькен решился бы принадлежать мне благодаря своей защищающей его красоте.