Верно, что Ленин, как и прочие пассажиры пломбированного вагона, уповал главным образом не на российскую, а на всемирную революцию и в отношении России придерживался интернационалистских, а не патриотических взглядов. Нельзя, однако, забывать и о давних национальных рефлексах большевизма, проступавших еще в эпоху борьбы с Бундом и большевиками. Так или иначе, перейдя на оседлость, марксистский десант Людендорфа неизбежно должен был подвергнуться теперь традиционнейшей эволюции, о которой упоминал Ленин в связи с нэпом: «Бывает так, что побежденный свою культуру навязывает завоевателю». Захватчики начинают отстаивать интересы подвластной территории, ставшей их собственным отечеством. Ленин, с упоением разрушавший «империалистскую Россию» на немецкие деньги, сильно отличается от Ленина-премьера, в марте 1918 года объявившего себя патриотом: «Мы оборонцы с 25 октября 1917 г. Мы за „защиту отечества“» — пусть даже «отечества социалистического», т. е. базы для мировой революции. Одно дело — Ленин, который в апреле 1917‐го заверяет: «Если Польша, Украина отделятся от России, в этом ничего худого нет. Что тут худого? Кто это скажет, тот шовинист», — и совсем другое, когда он оккупирует Украину и пытается захватить Польшу, когда, приветствуя взятие Владивостока, восклицает под общие аплодисменты: «Ведь это город-то нашенский». Конечно, отсюда пока очень далеко до кичливого сталинского национализма 1930‐х и особенно последующих годов. Однако, хотя гораздо слабее и осторожнее, в выступлениях председателя Совнаркома просвечивала сходная реставраторская тенденция.
Ваша оценка
4 понравилось
