Благонамеренные речи

О жизни мелкой, но теплой, о масштабах доступных каждому, о мудром умении ужиматься, а не увлекаться дразнящим гусей ростом. И о месте для жизни соответствующем: широком да просторном, тепленьком и привольном, вот только, как ни крути, мелковатом повествует Салтыков-Щедрин в своих "Благонамеренных речах". Вот интересно только, это вселенский масштаб лужи сделал своих обитателей такими мелкими, простейшими и непритязательными, или наоборот, это они усушили недавно еще великий и буйный океан, до уютных мелких масштабов? Но Михаил Евграфович не тот человек, что дает ответы, он тот, что бесконечно ставит вопросы, да тихонько посмеивается: какими экспонатами предстают люди в их свете. Люди... А ведь действительно люди!! Это ведь люди, все эти простейшие Петром Первым как Карлом Линеем разделенные на классы. Открывшие великий закон деэволюции, лишь бы не дай бог не вырасти из привычных им мелких реалий бескрайней отмели. Бескрайней. Этим она и страшна. Где не подними голову – всюду одно и тоже: ровненько, меленько, спокойненько, а настоящей глубины жизненной и не видать, нет как нет ее. И показалось же смешным Михаилу Евграфовичу запрыгнуть с длиннющим гуманистическим аршином на эту трехсантиметровую отмель, и втыкать его всюду: там муть поднимет, там воду до дна расплещет, а ведь повсюду-то живет кто-нибудь: окажется бедный гол и наг без воды – смешно! Да еще и мелок, так мелок, что легко уместится миллион на стакан. Куда там свифтовским лилипутам! Гиганты они рядом с благонамеренными людьми – богатством России. Но есть у Салтыкова-Щедрина замечательная сатирическая лупа, через которую можно сделать видимыми всех привыкших жить в счастливой невидимости. Через нее он нам и показывает своих героев. Они и так перекошенные, а под лупой вообще до крайности. Смешно! Очень смешно – до слез. До тоски. Хотя в целом, "Благонамеренные речи" книжка веселая, ехидная, но веселая. Но Салтыков-Щедрин вообще писатель ехидный, не для тех, кто органически не приемлет сарказма. Зато глубина салтыковского сарказма, пожалуй что, и беспримерна в литературе. С глубоким сарказмом о мелкой жизни, - горько как смешно. Впрочем, в "Благонамеренных речах" горечь сарказма еще умеренная, часто с ней смешано подлинное остроумие, поэтому читается книга легко, с удовольствием, не так как поздние произведения Михаила Евграфовича. Не пора помирать еще. А вот безвыходность уже с нами. Но это салтыковская безвыходность, из которой после семнадцатого года выход нашелся, а потому сейчас она уже не столь страшна и не мешает нам наслаждаться ехидным, но искрометным салтыковским остроумием.

МЕСЩ, едва закончив, или скорее бросив "Дневник провинциала в Петербурге" (оставил несколько глав в черновике) и устремился к новому циклу. Поводом, пищей для ума, стала обширная поездка, которую МЕСШ предпринял по родным местам Тверской, Ярославской и Московской губернии. Тут вступают личные мотивы, которые периодически возникают в творчестве МЕСЩ: покойная Салтыкова, держала в кулаке весь уезд и приобретала земельку, то здесь, то там. Всё это наследство, ещё при живо мадам Салтыковой, было не самым лучшим образом поделено между братьями и служило источником головной боли Михаила Евграфовича. Так что здесь много автобиографических элементов и наблюдения за пореформенной деревней. МЕСЩ вообще сильно интересовался таким "безвременьем", когда старое уже отжило, но не уходит, а новое топчется где-то вокруг, но ему некуда приходить. Это время пустых речей и благонамеренных. Как известно, благими намерениями вымощена дорога, куда - тоже известно. Семья, собственность, государство - вот на чём стоит Общество. Благонамеренные речи показывают насколько выродились и прогнили внутри эти формы. Разврат вместо семьи, хищение вместо собственности, произвол вместо государства - вот что заполняет эти понятия когда нет настоящего дела.

К Читателю Благонамеренные речи составляют пищу целой армии лгунов. Лгуны бывают: 1. Лицемерные "они забрасывают вас всевозможными «краеугольными камнями», загромождают вашу мысль всякими «основами» и тут же, на ваших глазах, на камни паскудят и на основы плюют." Собственно: закон суров, но не для нас написан, мон шер... 2. Искренние. "Это чудища, которые лгут не потому, чтобы имели умысел вводить в заблуждение, а потому, что не хотят знать ни свидетельства истории, ни свидетельства современности, которые ежели и видят факт, то признают в нем не факт, а каприз человеческого своеволия.....()Я от души уважаю искренность, но не люблю костров и пыток, которыми она сопровождается, в товариществе с тупоумием. Нет ничего ужаснее, как искренность, примененная к насилию, и общество, руководимое фанатиками лжи, может наверное рассчитывать на предстоящее превращение его в пустыню. " Тут уже и добавить нечего. Аудиторией лгунов служит "простец". Простец служит фундаментом всех общественных "столпов". Ему полагается развесить уши для благонамеренных речей.

В дороге Дурак. Дурррак! Возвращение в "Провинцию" после долгого отсутствия. Уже пропала патриархально-крепостническая старина, описанная Гоголем, когда жили тихо-мирно, одни пасли, другие были пасомы. Уездный город, вокруг помещичьи усадьбы и опекаемые ими деревеньки. Местность совершенно изменилась. Уже нет помещиков, пустые усадьбы, земли в руках разных проходимцев. Вырубки, "заводики", железная дорога. Да и крестьянин как-то поизносился. Вроде крепостное право отменили, должен встать народ-богатырь, а он наоборот: мельчает и спивается. Пропало то страшное давление, которое сдерживало русскую провинцию и вместо того чтобы встрепенуться, проснуться от долго сна , она расползается в какую-то слизь. И везде одно слово: "дурак". Дурака учить надо. На место крепостного духа пришёл дух мелкого (преимущественно) хищничества, везде слышатся чавканье - это едят того самого "дурака". Собственно именно в положении дурака и оказывается заезжий "барин". Ободрать его как липку и отправить "на воды", туда ему и дорога. Кстати, о немцах:

Намеднись я с Крестьян Иванычем в Высоково на базар ездил, так он мне: «Как это вы, русские, лошадей своих так калечите? говорит, — неужто ж, говорит, ты не понимаешь, что лошадь твоя тебе хлеб дает?» Ну, а нам как этого не понимать? Понимаем! — Ну, и что ж? — Известно, понимаем. Я вот тоже Крестьяну-то Иванычу и говорю: «А тебя, Крестьян Иваныч, по зубам-то, верно, не чищивали?» — «Нет, говорит, не чищивали». — «Ну, а нас, говорю, чистили. Только и всего». Эй, вы, колелые!

Охранители Растёт крамола и растёт охранка. Уже нет стародавних мастеров заплечных дел и разных там обер-кнутобойцев (да и сколько их было?). Старые николаевские палочники и Держиморды уже не соответствовали новым временам, нужен был инструмент поделикатней, тоньше. Вроде как такой, который с искомым "нигилистом" будет на одной волне. До таких чудовищ охранки как Азеф, где уже не разберёш - это охаранка, которая проникла в Революцию или революция, которая проникла в охранку, может быть это и было одно и тоже? Здесь исправник новой формации, стильный модный, молодёжный. Тут пригождается иностранный опыт, например Второй Империи:

Соглядатай-француз — вот истинный мастер своего дела. Это соглядатай — бритва. Во-первых, он убежден, что делает дело; во-вторых, он знает, что ему надобно, и, в-третьих, он никогда сам не втюрится...().Немец, с точки зрения усердия, тоже хорош, но он уже робок, и потому усердие в нем очень часто извращается опасением быть побитым. Жид мог бы быть отличным соглядатаем, но слишком торопится. О голландцах, датчанах, шведах и проч. ничего не знаю. Но русский соглядатай — положительно никуда не годен....()....Ежели он повадлив, то всегда начинает с выпивки и потом, постепенно сдружаясь с предметом своих наблюдений, незаметно принимает его нравы и обычаи. Следя за вором, украдет сам, следя за заговорщиком, сам напишет прокламацию. И за это, к собственному удивлению, попадет на каторгу.

. Вот! Отсутствие характера, что потом негативно сказалось на царских ловцах. Проблема ещё в том, что собственно никто точно не знает в чём, собственно, заключается крамола. Всё только догадки и предположения. Кто "благонамеренный" , а кто смутьян? Тяжело. К счастью мир не без добрых людей и наш новый исправник, Колотов, знакомит нас со своими добровольными помощниками. Терпибедов - ничего особого не представляет, костлявый, потёртый капитан. Второй оригинальней - священник, отец Арсений, запрещённый в служении (по наветам), весь такой рыжевато-белёсый, маслянистый и круглый:

полупотухшие глаза неподвижно смотрели сквозь очки и казались невидящими; тонкие, выцветшие губы едва раскрывались даже в то время, когда он говорил. Редкие светло-рыжие волосы на голове висели в беспорядке; на бороде и усах почти совсем волос не было. Говорил он солидно и приятным басом, но в голосе звучала резкая подыскивающая нотка, от которой становилось неловко.

. Вот это хороший шпион, вдумчивый, неторопливый, весь слух. Эта парочка всецело занята выжиманием крамолы из местного населения, вполне творческий подход к формированию заговоров. Колотов не скрывает своего полного презрения к ним - уважение им и не нужно. Также поражает их готовность в любой момент сожрать друг друга, когда Терпибедов разошёлся:

Прежде, я вам доложу, настоящих-то слуг ценили-с! — продолжал он, захлебываясь на каждом слове, — а нынче настоящих-то слуг... Он вдруг оборвал, словно чуя, что незрящий взор отца Арсения покоится на нем. И действительно, взор этот как бы говорил: «Продолжай! добалтывайся! твои будут речи, мои — перо и бумага».

Хорошо передана ленивая скука, жара, грязь уголка в трактире, где сидят агенты Колотова и главное: праздная, тупая скука в которой они изобретают новые доносы для своего шефа. Кроме сатиры, действительно серьёзная проблема: царское правительство затруднялось сформулировать что считает противоправными действиями в этой области, поэтому многое оставалось в "серой зоне" , а также периодически приходилось прибегать к добровольным помощникам, от которых вреда было не меньше чем пользы.

Переписка Здесь несколько похоже на "Господа Ташкентцы", где были "государственные младенцы" из которых потом нарождались адвокаты и прокуроры. Здесь переписка недавно оперившегося прокурора и его скучающей маменьки из поместья. Здесь опять МЕСЩ приводит мысль о том что пустые, бездельные люди рано или поздно становятся злонамеренными. Свежеиспечённый прокурор проявил излишнюю прыть в распутывании дела.

Однако так как и генералу твоему предики этого изувера понравились, то оставляю это на его усмотрение, тем больше что, судя по письму твоему, как там ни разглагольствуй в духе пророка Илии, а все-таки разглагольствиям этим один неизбежный конец предстоит.

Здесь в письме маменьки хорошее сочетание французского пустословия, показной набожности и надменной жестокости.

Столп Здесь мы знакомимся с достойным представителем той группы которая в 1861 именно что выиграла от реформы. Это новый хищник, который уже лакомится в разорённых дворянских гнёздах. Это мещанин Осип Дерунов (фамилия вполне себе говорящая) - теперь на его могучих плечах покоится Российская Империя. Казалось бы это должно быть что-то постыдное, мерзкое, переходное. До реформы ведь мещане были непонятным сословием, так, лавочник, ремесленник. Деваться особо было некуда: дворянство крепко держало губернию. В вот когда дали "волю" одни дворяне впали в ничтожество, другие поехали в город (как МЕСЩ) или "на воды" (куда ему настоятельно советуют убраться) или стали такими же "деруновыми", которые выжимают копеечку из ближнего. Кстати об этом. Дерунов - чистый тип, он весь такой русский, крепкий, здоровый, неторопливый, основательный. Выдавливает мужика медленно, неуклонно, со знанием дела, с молитвой. В этом отношении он - монолит. Его взгляд на вещи непротиворечив:

— Крестьяне? крестьянину, сударь, дани платить надо, а не о приобретении думать. Это не нами заведено, не нами и кончится. Всем он дань несет; не только казне-матушке, а и мне, и тебе, хоть мы и не замечаем того. Так ему свыше прописано. И по моему слабому разуму, ежели человек бедный, так чем меньше у него, тем даже лучше. Лишней обузы нет.

Вот так. И никакой заботы об улучшении положения или о ближнем. Закон природы: выжать досуха и отправить восвояси. К Дерунову мы ещё вернёмся, пока только узнаём, что "слаб человек" и сам Дерунов не чужд давнему обычаю отъёма сыновей жены. Но это пока личное. Здесь новый живой тип.

Кандидат в столпы Познакомившись с суровой мудростью Дерунова, повествователь возвращается в своё имение поскольку надо "кончать", то есть продать что можно и отбыть навсегда. Может и крестьянам пособить? Здесь ему должен помочь "верный раб" - старик Лукьяныч, всегдашний управляющий. Хотя что стоит такая верность, если уже нет господской воли? Да и какой это теперь барин? Так, недоразумение. И всё же хочется помочь барину. Тут появляется крайне неприятный персонаж Федор Никитин Чурилин, которого все называют "Заяц" "А Зайцем прозван оттого, что он на всяком месте словно бы из-под куста выпрыгнул. Где его и не ждешь, а он тут." Что называется "метнулся кабанчиком", то есть "прыгнул зайчиком". Это деревенский маклер занятый операциями по расторговке разной дворянской недвижимости. Это человек без своих денег, но со связями. Был он когда-то просто крестьянин, но уже землю не пашет. И полностью бессовестный. Оказалась примерна все сделки закачались в состоянии совершенного облапошивания, как правило в подпитии. Собственно это или пойти упасть в ноги тому же Дерунову и согласится на его щедрое предложение. Либо продать всё своим же крестьянам в надежде, что они может быть когда-нибудь заплатят. Итог: если Дерунов зазевается, то снизу уже растёт ещё более гадкая поросль.

Превращение Возвращение к Дерунову. Он растущий тип. Уже в его сельском состоянии можно было заметить нарушение "чистоты" его мещанского типа. Типа крохобора. Но крохобора "честного" - принципиального. Не надо быть семь пядей во лбу, чтобы понять: бедующий буржуа. Владелец заводов, газет, пароходов. С усами, цилиндром. Чтобы всё как в Париже. Эх, жаль. В своём "богатырском" облике Дерунов был прекрасен. Раньше тоже иной мог возомнить себя "буржуа", но дворянская рука его быстро осаживала. Теперь уже не то. Дерунов сам довольно ёмко сформулировал:

Парень-то уж больно хорош. Говорит: «Можно сразу капитал на капитал нажить». Ну, а мне что ж! Состояние у меня достаточное; думаю, не все же по гривенникам сколачивать, и мы попробуем, как люди разом большие куши гребут. А сверх того, кстати уж и Марья Потапьевна проветриться пожелала.

Собственно: перестать выжимать копейку, "мужичий сок", сразу отцепить. Ну и жена сына требует более изысканного общества. То есть "кавалергардов", что не встречает возражений Дерунова. Хотя повествователь отмечает, что с развитием деруновского вкуса Марья Потаповна может получить отставку и быть заменённой уже "девицу Сузетту". Чувствую и Дерунову скоро станет узко в Петербурге и его деятельность потребует европейских столиц.

Отец и сын Художественно сильный рассказ. Можно считать некоторым продолжением к "Отцам и детям" Тургенева. МЕСЩ уже рассматривал подобное явление в "Помападурах и помпадуршах". Но за прошедшие 15 лет прибавился и фактор среды. Был Павел Петрович Утробин - помпадуром, держал Губернию, вышел в отставку. И стол и дом. И хотел вести жизнь отставного "генерала", который уже не за что не отвечает, но всем в своей губернии может тыкать. И свято уверенный что на его век хватит. Кого хватит? Крестьян хватит. Он же барин, а они мужики и должны работать на него. Тем более теперь было задумано перестройка поместья, хотелось оставить в наследство сыну приличную усадьбу. Генерал даже успел полиберальничать, в меру. Но вот наступил 1861 год и генерал стал замечать:

кто из крестьян ломает перед ним шапку и кто не ломает. Собственно говоря, ломали все, без исключения; но генерал сделался до того уже прозорлив, что в самой манере ломания усматривал очень тонкие, почти неуловимые оттенки.

. Тут началась история отношений генерала с местным "деруновым" - Антоном Стреловым. Это был представитель растущего класса и на генеральскую усадьбу он уже обращал вожделеющие взоры. Ещё некоторое время генерал "объединился" с Антошкой и делал вид, что "держит" своё поместье, пока Стрелов потихоньку поедает его поместье. Единственная поддержка генерала - сынок, который давно делает карьеру в Петербурге, понимая, что от поместья останутся рожки да ножки. В решительный момент сынок, Пьер и Антон Стрела решили, что старика пора доесть. И доели. Пьер вернулся в СПб с деньгами на поддержание карьеры, Антон приступил к освоению генеральской земли. Образ генерала, со всей его глупостью и чванством представляет собой всех "бывших людей". Что-то там от авторов различных "брошюр" и "прожектов", которые рецензировал МЕСЩ, когда вёл колонку книжного обозрения в "Современнике". Его становится почти жаль в сцене, где сыночек решил продать отца Антону за несколько тысяч рублей и оставил его умирать.

Опять в дороге Могу предположить, что этим очерком стоило бы закончить цикл. Это идейное продолжение очерка "В дороге". Та же панорама всеобщего растления и развращения в освобождённой от крепостного права провинции. Обмана, пьянства, рвачества. Всплыло всё худшее. Несмотря на объём существенно ничего не добавляет. Есть смешной эпизод спора ямщика с сапожником-протекционистом на пароме. Дорожные впечатления МЕСЩ печального свойства.

Семейное счастье Очередной заход МЕСЩ на тему встречи не-дружного семейства, потом будет осуществлён в "Господах Головлёвых". Тираническая матушка-хозяйка, держит в кулаке весь уезд, сыночки-подлецы разных сортов, дочка-лапочка, висящий в воздухе вопрос о наследстве. Все друг друга очень рады видеть и горло перегрызут за чаем. Не вижу смысла здесь особо обсуждать, поскольку МЕСЩ здесь использовал свой "бродячий сюжет".

Ещё переписка Переписка новоиспечённого офицера-бонвивана, Сергия Проказнина, со своей матушкой. Которая тоже ещё: ого!

Наш полк перебывал всюду и везде ремонтировался хорошенькими женщинами. Роскошные малороссиянки, с белыми как кипень зубами, обаятельные брюнетки-польки, мечтательные золотокудрые немки, знойные молдаванки, enfin tout ce que les diverses nationalités peuvent offrir d’exquis et de recherché en fait de femmes ( словом, все самое отборное и изысканное по части женщин, что могут представить разные национальности.).

Что же ещё надо для счастья офицера-кавалериста! А да, приударить за женой полковника. Переписка такого свойства заменяет Nathalie de Prokaznine романы эротического свойства. Кстати, оказывается m-l de Prokaznine обладала международной славой и блистала при кан-канирующем дворе императора-круассана Наполеона №3. Сынок оказался слишком тороплив и вылетел из полка, а вот матушка была очень обрадована некоторым известиями из Франции, и укатывает в Париж рассчитывая на продолжение своей политически-эротической карьеры. Здесь МЕСЩ обыгрывает некоторые надежды на реставрацию очередного бонапартистского режима и жизнь "бездельных" и пустых людей.

Кузина Машенька Развитие давней идеи МЕСЩ о том, что бездельные и "глупые" люди не бывают добрыми. Точнее их доброта проистекает скорее из случайного стечения обстоятельств, настроения, жизненных условий. Наш повествователь отправляется навестить свою, как несложно догадаться, кузину Марию, которую он видел уже много лет. Была мечтательная усадебная "куколка", такая вся "кисейная барышня". Но теперь это очень хорошенька молодая вдова, с детьми и капитальцем. После смерти мужа (местного коррупционера), Машенька не растерялась, а стала заправской сельской душилкой: охая, ахая и причитая, она спокойненько скупает всякие земли и посредством грамотного управляющего ставит окружных крестьян в безвыходное положение. Просто теперь сформировались условия в которых эта уездная красотка стала современной хищницей. При этом сохраняет свою сюсюкающе-елейный тон, что делает весь процесс ещё отвратительней. Итог: хозяйка хоть куда. Это самых художественных из очерков цикла.