МЕСЩ, едва закончив, или скорее бросив "Дневник провинциала в Петербурге" (оставил несколько глав в черновике) и устремился к новому циклу. Поводом, пищей для ума, стала обширная поездка, которую МЕСШ предпринял по родным местам Тверской, Ярославской и Московской губернии. Тут вступают личные мотивы, которые периодически возникают в творчестве МЕСЩ: покойная Салтыкова, держала в кулаке весь уезд и приобретала земельку, то здесь, то там. Всё это наследство, ещё при живо мадам Салтыковой, было не самым лучшим образом поделено между братьями и служило источником головной боли Михаила Евграфовича. Так что здесь много автобиографических элементов и наблюдения за пореформенной деревней.
МЕСЩ вообще сильно интересовался таким "безвременьем", когда старое уже отжило, но не уходит, а новое топчется где-то вокруг, но ему некуда приходить. Это время пустых речей и благонамеренных. Как известно, благими намерениями вымощена дорога, куда - тоже известно. Семья, собственность, государство - вот на чём стоит Общество. Благонамеренные речи показывают насколько выродились и прогнили внутри эти формы. Разврат вместо семьи, хищение вместо собственности, произвол вместо государства - вот что заполняет эти понятия когда нет настоящего дела.
К Читателю
Благонамеренные речи составляют пищу целой армии лгунов. Лгуны бывают: 1. Лицемерные "они забрасывают вас всевозможными «краеугольными камнями», загромождают вашу мысль всякими «основами» и тут же, на ваших глазах, на камни паскудят и на основы плюют." Собственно: закон суров, но не для нас написан, мон шер...
2. Искренние. "Это чудища, которые лгут не потому, чтобы имели умысел вводить в заблуждение, а потому, что не хотят знать ни свидетельства истории, ни свидетельства современности, которые ежели и видят факт, то признают в нем не факт, а каприз человеческого своеволия.....()Я от души уважаю искренность, но не люблю костров и пыток, которыми она сопровождается, в товариществе с тупоумием. Нет ничего ужаснее, как искренность, примененная к насилию, и общество, руководимое фанатиками лжи, может наверное рассчитывать на предстоящее превращение его в пустыню. " Тут уже и добавить нечего.
Аудиторией лгунов служит "простец". Простец служит фундаментом всех общественных "столпов". Ему полагается развесить уши для благонамеренных речей.
В дороге
Дурак. Дурррак! Возвращение в "Провинцию" после долгого отсутствия. Уже пропала патриархально-крепостническая старина, описанная Гоголем, когда жили тихо-мирно, одни пасли, другие были пасомы. Уездный город, вокруг помещичьи усадьбы и опекаемые ими деревеньки. Местность совершенно изменилась. Уже нет помещиков, пустые усадьбы, земли в руках разных проходимцев. Вырубки, "заводики", железная дорога. Да и крестьянин как-то поизносился. Вроде крепостное право отменили, должен встать народ-богатырь, а он наоборот: мельчает и спивается. Пропало то страшное давление, которое сдерживало русскую провинцию и вместо того чтобы встрепенуться, проснуться от долго сна , она расползается в какую-то слизь. И везде одно слово: "дурак". Дурака учить надо. На место крепостного духа пришёл дух мелкого (преимущественно) хищничества, везде слышатся чавканье - это едят того самого "дурака". Собственно именно в положении дурака и оказывается заезжий "барин". Ободрать его как липку и отправить "на воды", туда ему и дорога.
Кстати, о немцах:
Намеднись я с Крестьян Иванычем в Высоково на базар ездил, так он мне: «Как это вы,
русские, лошадей своих так калечите? говорит, — неужто ж, говорит, ты не понимаешь, что лошадь твоя тебе хлеб дает?» Ну, а нам как этого не понимать? Понимаем!
— Ну, и что ж?
— Известно, понимаем. Я вот тоже Крестьяну-то Иванычу и говорю: «А тебя, Крестьян Иваныч, по зубам-то, верно, не чищивали?» — «Нет, говорит, не чищивали». — «Ну, а нас, говорю, чистили. Только и всего». Эй, вы, колелые!
Охранители
Растёт крамола и растёт охранка. Уже нет стародавних мастеров заплечных дел и разных там обер-кнутобойцев (да и сколько их было?). Старые николаевские палочники и Держиморды уже не соответствовали новым временам, нужен был инструмент поделикатней, тоньше. Вроде как такой, который с искомым "нигилистом" будет на одной волне. До таких чудовищ охранки как Азеф, где уже не разберёш - это охаранка, которая проникла в Революцию или революция, которая проникла в охранку, может быть это и было одно и тоже? Здесь исправник новой формации, стильный модный, молодёжный. Тут пригождается иностранный опыт, например Второй Империи:
Соглядатай-француз — вот истинный мастер своего дела. Это соглядатай — бритва. Во-первых, он убежден, что делает дело; во-вторых, он знает, что ему надобно, и, в-третьих, он никогда сам не втюрится...().Немец, с точки зрения усердия, тоже хорош, но он уже робок, и потому усердие в нем очень часто извращается опасением быть побитым. Жид мог бы быть отличным соглядатаем, но слишком торопится. О голландцах, датчанах, шведах и проч. ничего не знаю. Но русский соглядатай — положительно никуда не годен....()....Ежели он повадлив, то всегда начинает с выпивки и потом, постепенно сдружаясь с предметом своих наблюдений, незаметно принимает его нравы и обычаи. Следя за вором, украдет сам, следя за заговорщиком, сам напишет прокламацию. И за это, к собственному удивлению, попадет на каторгу.
.
Вот! Отсутствие характера, что потом негативно сказалось на царских ловцах. Проблема ещё в том, что собственно никто точно не знает в чём, собственно, заключается крамола. Всё только догадки и предположения. Кто "благонамеренный" , а кто смутьян? Тяжело. К счастью мир не без добрых людей и наш новый исправник, Колотов, знакомит нас со своими добровольными помощниками. Терпибедов - ничего особого не представляет, костлявый, потёртый капитан. Второй оригинальней - священник, отец Арсений, запрещённый в служении (по наветам), весь такой рыжевато-белёсый, маслянистый и круглый:
полупотухшие глаза неподвижно смотрели сквозь очки и казались невидящими; тонкие, выцветшие губы едва раскрывались даже в то время, когда он говорил. Редкие светло-рыжие волосы на голове висели в беспорядке; на бороде и усах почти совсем волос не было. Говорил он солидно и приятным басом, но в голосе звучала резкая подыскивающая нотка, от которой становилось неловко.
. Вот это хороший шпион, вдумчивый, неторопливый, весь слух. Эта парочка всецело занята выжиманием крамолы из местного населения, вполне творческий подход к формированию заговоров. Колотов не скрывает своего полного презрения к ним - уважение им и не нужно. Также поражает их готовность в любой момент сожрать друг друга, когда Терпибедов разошёлся:
Прежде, я вам доложу, настоящих-то слуг ценили-с! — продолжал он, захлебываясь на каждом слове, — а нынче настоящих-то слуг...
Он вдруг оборвал, словно чуя, что незрящий взор отца Арсения покоится на нем. И действительно, взор этот как бы говорил: «Продолжай! добалтывайся! твои будут речи, мои — перо и бумага».
Хорошо передана ленивая скука, жара, грязь уголка в трактире, где сидят агенты Колотова и главное: праздная, тупая скука в которой они изобретают новые доносы для своего шефа. Кроме сатиры, действительно серьёзная проблема: царское правительство затруднялось сформулировать что считает противоправными действиями в этой области, поэтому многое оставалось в "серой зоне" , а также периодически приходилось прибегать к добровольным помощникам, от которых вреда было не меньше чем пользы.
Переписка
Здесь несколько похоже на "Господа Ташкентцы", где были "государственные младенцы" из которых потом нарождались адвокаты и прокуроры. Здесь переписка недавно оперившегося прокурора и его скучающей маменьки из поместья. Здесь опять МЕСЩ приводит мысль о том что пустые, бездельные люди рано или поздно становятся злонамеренными. Свежеиспечённый прокурор проявил излишнюю прыть в распутывании дела.
Однако так как и генералу твоему предики этого изувера понравились, то оставляю это на его усмотрение, тем больше что, судя по письму твоему, как там ни разглагольствуй в духе пророка Илии, а все-таки разглагольствиям этим один неизбежный конец предстоит.
Здесь в письме маменьки хорошее сочетание французского пустословия, показной набожности и надменной жестокости.
Столп
Здесь мы знакомимся с достойным представителем той группы которая в 1861 именно что выиграла от реформы. Это новый хищник, который уже лакомится в разорённых дворянских гнёздах. Это мещанин Осип Дерунов (фамилия вполне себе говорящая) - теперь на его могучих плечах покоится Российская Империя. Казалось бы это должно быть что-то постыдное, мерзкое, переходное. До реформы ведь мещане были непонятным сословием, так, лавочник, ремесленник. Деваться особо было некуда: дворянство крепко держало губернию. В вот когда дали "волю" одни дворяне впали в ничтожество, другие поехали в город (как МЕСЩ) или "на воды" (куда ему настоятельно советуют убраться) или стали такими же "деруновыми", которые выжимают копеечку из ближнего. Кстати об этом. Дерунов - чистый тип, он весь такой русский, крепкий, здоровый, неторопливый, основательный. Выдавливает мужика медленно, неуклонно, со знанием дела, с молитвой. В этом отношении он - монолит. Его взгляд на вещи непротиворечив:
— Крестьяне? крестьянину, сударь, дани платить надо, а не о приобретении думать. Это не нами заведено, не нами и кончится. Всем он дань несет; не только казне-матушке, а и мне, и тебе, хоть мы и не замечаем того. Так ему свыше прописано. И по моему слабому разуму, ежели человек бедный, так чем меньше у него, тем даже лучше. Лишней обузы нет.
Вот так. И никакой заботы об улучшении положения или о ближнем. Закон природы: выжать досуха и отправить восвояси. К Дерунову мы ещё вернёмся, пока только узнаём, что "слаб человек" и сам Дерунов не чужд давнему обычаю отъёма сыновей жены. Но это пока личное. Здесь новый живой тип.
Кандидат в столпы
Познакомившись с суровой мудростью Дерунова, повествователь возвращается в своё имение поскольку надо "кончать", то есть продать что можно и отбыть навсегда. Может и крестьянам пособить? Здесь ему должен помочь "верный раб" - старик Лукьяныч, всегдашний управляющий. Хотя что стоит такая верность, если уже нет господской воли? Да и какой это теперь барин? Так, недоразумение. И всё же хочется помочь барину. Тут появляется крайне неприятный персонаж Федор Никитин Чурилин, которого все называют "Заяц"
"А Зайцем прозван оттого, что он на всяком месте словно бы из-под куста выпрыгнул. Где его и не ждешь, а он тут." Что называется "метнулся кабанчиком", то есть "прыгнул зайчиком". Это деревенский маклер занятый операциями по расторговке разной дворянской недвижимости. Это человек без своих денег, но со связями. Был он когда-то просто крестьянин, но уже землю не пашет. И полностью бессовестный. Оказалась примерна все сделки закачались в состоянии совершенного облапошивания, как правило в подпитии. Собственно это или пойти упасть в ноги тому же Дерунову и согласится на его щедрое предложение. Либо продать всё своим же крестьянам в надежде, что они может быть когда-нибудь заплатят. Итог: если Дерунов зазевается, то снизу уже растёт ещё более гадкая поросль.
Превращение
Возвращение к Дерунову. Он растущий тип. Уже в его сельском состоянии можно было заметить нарушение "чистоты" его мещанского типа. Типа крохобора. Но крохобора "честного" - принципиального. Не надо быть семь пядей во лбу, чтобы понять: бедующий буржуа. Владелец заводов, газет, пароходов. С усами, цилиндром. Чтобы всё как в Париже. Эх, жаль. В своём "богатырском" облике Дерунов был прекрасен. Раньше тоже иной мог возомнить себя "буржуа", но дворянская рука его быстро осаживала. Теперь уже не то. Дерунов сам довольно ёмко сформулировал:
Парень-то уж больно хорош. Говорит: «Можно сразу капитал на капитал нажить». Ну, а мне что ж! Состояние у меня достаточное; думаю, не все же по гривенникам сколачивать, и мы попробуем, как люди разом большие куши гребут. А сверх того, кстати уж и Марья Потапьевна проветриться пожелала.
Собственно: перестать выжимать копейку, "мужичий сок", сразу отцепить. Ну и жена сына требует более изысканного общества. То есть "кавалергардов", что не встречает возражений Дерунова. Хотя повествователь отмечает, что с развитием деруновского вкуса Марья Потаповна может получить отставку и быть заменённой уже "девицу Сузетту". Чувствую и Дерунову скоро станет узко в Петербурге и его деятельность потребует европейских столиц.
Отец и сын
Художественно сильный рассказ. Можно считать некоторым продолжением к "Отцам и детям" Тургенева. МЕСЩ уже рассматривал подобное явление в "Помападурах и помпадуршах". Но за прошедшие 15 лет прибавился и фактор среды. Был Павел Петрович Утробин - помпадуром, держал Губернию, вышел в отставку. И стол и дом. И хотел вести жизнь отставного "генерала", который уже не за что не отвечает, но всем в своей губернии может тыкать. И свято уверенный что на его век хватит. Кого хватит? Крестьян хватит. Он же барин, а они мужики и должны работать на него. Тем более теперь было задумано перестройка поместья, хотелось оставить в наследство сыну приличную усадьбу. Генерал даже успел полиберальничать, в меру. Но вот наступил 1861 год и генерал стал замечать:
кто из крестьян ломает перед ним шапку и кто не ломает. Собственно говоря, ломали все, без исключения; но генерал сделался до того уже прозорлив, что в самой манере ломания усматривал очень тонкие, почти неуловимые оттенки.
.
Тут началась история отношений генерала с местным "деруновым" - Антоном Стреловым. Это был представитель растущего класса и на генеральскую усадьбу он уже обращал вожделеющие взоры. Ещё некоторое время генерал "объединился" с Антошкой и делал вид, что "держит" своё поместье, пока Стрелов потихоньку поедает его поместье. Единственная поддержка генерала - сынок, который давно делает карьеру в Петербурге, понимая, что от поместья останутся рожки да ножки. В решительный момент сынок, Пьер и Антон Стрела решили, что старика пора доесть. И доели. Пьер вернулся в СПб с деньгами на поддержание карьеры, Антон приступил к освоению генеральской земли. Образ генерала, со всей его глупостью и чванством представляет собой всех "бывших людей". Что-то там от авторов различных "брошюр" и "прожектов", которые рецензировал МЕСЩ, когда вёл колонку книжного обозрения в "Современнике". Его становится почти жаль в сцене, где сыночек решил продать отца Антону за несколько тысяч рублей и оставил его умирать.
Опять в дороге
Могу предположить, что этим очерком стоило бы закончить цикл. Это идейное продолжение очерка "В дороге". Та же панорама всеобщего растления и развращения в освобождённой от крепостного права провинции. Обмана, пьянства, рвачества. Всплыло всё худшее. Несмотря на объём существенно ничего не добавляет. Есть смешной эпизод спора ямщика с сапожником-протекционистом на пароме. Дорожные впечатления МЕСЩ печального свойства.
По части женского вопроса
Удачный очерк. В яблочко. Почему? Здесь сработал тот эффект, что объект сатиры не узнал себе и принял всё за чистую монету. Очерк вызвал резкую дискуссию в прессе, что в общем уже не вызвало удовольствие МЕСЩ. "Свои" не поняли и обиделись, чужие - обрадовались. В небольшом масштабе повторились литературные баталии 10 летней давности. Так что для разъяснительной работы (что хотел сказать автор?) МЕСЩ даже привлёк Михайловского, который всё разжевал в очерке "Литературные и журнальные заметки. Март 1873". МЕСЩ изобразил правительственных либералов. Повествователь носит прозвище "Гамбетта": https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D0%B0%D0%BC%D0%B1%D0%B5%D1%82%D1%82%D0%B0,%D0%9B%D0%B5%D0%BE%D0%BD%D0%9C%D0%B8%D1%88%D0%B5%D0%BB%D1%8C, правительственный либерал. Ему выпадает честь разузнать по поводу "женского вопроса" у другого светоча умеренно-либеральной мысли-Тебенькова, который "надёжа и опора" либеральных идей в Департаменте. Тебеньков, как человек "вхожий", отстаивал либеральное направление мысли в Департаменте даже перед князем Иваном Семёнычем:
Смею думать, ваше сиятельство, - доложил он, - что и заблуждающийся человек может от времени до времени что-нибудь полезное сделать, потому что заблуждения не такая же специальность, чтобы человек только и делал всю жизнь, что заблуждался. Франклин, например, имел очень многие и очень
человек только и делал всю жизнь, что заблуждался. Франклин, например, имел очень многие и очень вредные заблуждения, но по прочему по всему и он был человек небесполезный. Стало быть, если б его в то время взять и согнуть в бараний рог, то хотя бы он и прекратил по этому случаю свои заблуждения, но, с другой стороны, и полезного ничего бы не совершил!
Выслушав это, князь обрубил разом. Он встал и поклонился с таким видом, что Тебенькову тоже ничего другого не оставалось, как, в свою очередь, встать, почтительно расшаркаться и выйти из кабинета. Но оба вынесли из этого случая надлежащее для себя поучение. Князь написал на бумажке: «Франклин - иметь в виду, как одного из главных зачинщиков и возмутителей»; Тебеньков же, воротясь домой,тоже записал: «Франклин - иметь в виду, дабы на будущее время избегать разговоров об Hём».
Кстати: Огонь!
И тут на "женском вопросе" Тебеньков внезапно "споткнулся". И споткнулся так, что стоило ожидать его примирения с Иваном Семёнычем. И на этом "либерализму" в Департаменте пришёл бы конец: Тебеньков бы всех моментально сдал. Наш Тамбетта" отправляется для приведения Тебенькова в нужное либеральное русло и вовремя:
Мой друг дрогнул. Я очень ясно прочитал на его лице, что у него уж готов был вицмундир, чтоб ехать к князю Ивану Семенычу, что опоздай я еще минуту — и кто бы поручился за то, что могло бы произойти!
Пришлось разобрать "женский вопрос" с Тебеньковым. И открылось, что в отношении женского вопроса либерализм Тебенькова представляет собой чистейшую пошлятину. Если в двух словах: есть женщины "света" - для них "женский вопрос" уже разрешён и если скажем такая женщина хотя поступить в Академию, то кто же ей откажет? Милый каприз ("Женщина, и в особенности хорошенькая, имеет право быть капризною — это се привилегия.") и дальше по-французски. А для мужиков ("печенегов") без разбора пола закон один: "Печенег смирен, покуда ему ничего не дают". Так что ему не о женском вопросе нужно думать, а как заплатить недоимки. Далее Тебеньков приводит всякие клубничные истории о разрешении "женского вопроса" с различными мадмуазелями.
Тебеньков великосветский шалопай и пошляк. Собственно давняя мысль МЕСЩ заключалась в том, что "женский вопрос" невозможно разрешить так же как невозможно провести прямую линию на кривой поверхности. Пока не разрешён главный вопрос политических прав - остальные не могут быть решены изолированно.
Народ не понял и обиделся. Началось с того, что "охранительные" журналы написали: "Ага! Мы так и знали "женский вопрос" - это просто прикрытия для разврата!". А либеральная пресса поняла шум, что вот "МЕСЩ - ретроград и противник женского образования!".
Значит хорошо попал: и по "Иванам Семёнычам" (который пытался поймать смутьяна Франклина) и по "Тебеньковым".
Семейное счастье
Очередной заход МЕСЩ на тему встречи не-дружного семейства, потом будет осуществлён в "Господах Головлёвых". Тираническая матушка-хозяйка, держит в кулаке весь уезд, сыночки-подлецы разных сортов, дочка-лапочка, висящий в воздухе вопрос о наследстве. Все друг друга очень рады видеть и горло перегрызут за чаем. Не вижу смысла здесь особо обсуждать, поскольку МЕСЩ здесь использовал свой "бродячий сюжет".
Ещё переписка
Переписка новоиспечённого офицера-бонвивана, Сергия Проказнина, со своей матушкой. Которая тоже ещё: ого!
Наш полк перебывал всюду и везде ремонтировался хорошенькими женщинами. Роскошные малороссиянки, с белыми как кипень зубами, обаятельные брюнетки-польки, мечтательные золотокудрые немки, знойные молдаванки, enfin tout ce que les diverses nationalités peuvent offrir d’exquis et de recherché en fait de femmes ( словом, все самое отборное и изысканное по части женщин, что могут представить разные национальности.).
Что же ещё надо для счастья офицера-кавалериста! А да, приударить за женой полковника.
Переписка такого свойства заменяет Nathalie de Prokaznine романы эротического свойства. Кстати, оказывается m-l de Prokaznine обладала международной славой и блистала при кан-канирующем дворе императора-круассана Наполеона №3. Сынок оказался слишком тороплив и вылетел из полка, а вот матушка была очень обрадована некоторым известиями из Франции, и укатывает в Париж рассчитывая на продолжение своей политически-эротической карьеры. Здесь МЕСЩ обыгрывает некоторые надежды на реставрацию очередного бонапартистского режима и жизнь "бездельных" и пустых людей.
Кузина Машенька
Развитие давней идеи МЕСЩ о том, что бездельные и "глупые" люди не бывают добрыми. Точнее их доброта проистекает скорее из случайного стечения обстоятельств, настроения, жизненных условий. Наш повествователь отправляется навестить свою, как несложно догадаться, кузину Марию, которую он видел уже много лет. Была мечтательная усадебная "куколка", такая вся "кисейная барышня". Но теперь это очень хорошенька молодая вдова, с детьми и капитальцем. После смерти мужа (местного коррупционера), Машенька не растерялась, а стала заправской сельской душилкой: охая, ахая и причитая, она спокойненько скупает всякие земли и посредством грамотного управляющего ставит окружных крестьян в безвыходное положение. Просто теперь сформировались условия в которых эта уездная красотка стала современной хищницей. При этом сохраняет свою сюсюкающе-елейный тон, что делает весь процесс ещё отвратительней. Итог: хозяйка хоть куда.
Это самых художественных из очерков цикла.
Непочтительный Коронат
После знакомства с Машенькой из предыдущей главы прошло 6 лет. А у неё между тем подрастают дети. Дети вообще были "ласковые" (то есть подольщались к мамочке как нужно), но вот Коронат (папа любил античные имена) был диковат. Тут вступает в дело теория МЕСЩ, что каким-то случайным образом даже в дрянных семьях иногда случайно вырастают хорошие люди. Если говорить без обиняков: Коронат стал задумываться, задумавшись он стал угрюм и молчалив. А угрюмый и молчаливый он решил пойти в медико-хирургическую академию, оплот всяческого "материализма". Ну а там будет революционер. Пока Коронат только думает, Машенька уже грозит лишить его содержание о обречь на голод и холод. Коронат нелюдим, но к дядюшке-повествователю всё таки обращается с просьбой посодействовать. И мы оказываемся опять в кругу семьи Машеньки. Она вторично вышла замуж. Почтительные детки выросли и теперь тоже пытаются загрызть любезную матушку. Машенька как-то лишилась остатков своей привлекательности. Тут добавлена небольшая затравка о соседях Машеньки - семействе Головлёвых, с которыми семейство Машеньки водит дружбу. Ясно, что от таких людей Коронату ждать нечего:
Целое море глупости, предрассудков, ничем не обусловленного упрямства развернулось перед глазами — море, по наружности тихое, но алчущее человеческих жертв.
.
Здесь вторая давняя мысль МЕСЩ: глупые люди не бывают добрыми, точнее их "доброта" стечение обстоятельств, как-только обстоятельства меняются - они начинают жратъ.
В дружеском кругу
Самый сильный очерк цикла. Раскрытие природы дву-единой сути царской администрации: западнеческо-славянофильской. В роли западника: легендарный Тебеньков. В роли славянофила: великолепный Плешивцев. Наш Повествователь (Гамбетта?) в качестве повествователя. "Правительственные младенцы", молодые реформаторы, ныне - двух-полушарный мозг Департамента.
Верный начальственной линии:
Одним словом, мы непререкаемыми фактами подтвердили все те предвидения и чаяния, которые смутно гнездились в сердцах петербургских начальников насчет «достоинств» и «способностей» русского мужика. В Петербурге надеялись, что русский человек гостеприимен — мы привели столько анекдотов насчет русского гостеприимства (некоторые анекдоты даже свидетельствовали о гостеприимстве с раскровенением), что отныне факт этот из области «видов и предположений» перешел в область самой неопровержимой действительности. В Петербурге предвидели, что русский человек патриархален — мы рассказали столько анекдотов из практики патриархальнейшего снохачества, что и этот факт утвердился на незыблемом основании.
Сильно! Можно цитировать и дальше.
В личном отношении Тебеньков и Плешивцев существуют в равновесной гармонии:
Вследствие этого, в разгаре спора, Плешивцев называет Тебенькова «департаментской засушиной», «гнусненом» и «паскудником», а Тебеньков Плешивцева — «юродствующим» и «блаженненьким».
Плешивцев, кстати, Михайлович, хотя и не Фёдор.
Администратору нужно твёрдо стоять на ногах, быть на "почве". Почву Тебенькова составляют правила (как нравиться начальниками или женщинам), а у Плешивцева:
К сожалению, сам он под словом «почва» разумеет что-то очень загадочное, и когда принимается определять его, то более вращает глазами и вертит руками в воздухе, нежели определяет, над чем Тебеньков очень добродушно смеется.
Конечно оба православны, просто
Тебеньков стоит на почве государственной религии, говорит, что религия есть один из рычагов, которым государство имеет право пользоваться для своих целей. (...)Ничего подобного Плешивцев не допускает: он религиозен без надежды на повышение. Он тоже считает государство немыслимым без религии, но видит в последней не «подспорье», как Тебеньков, а основание. И, вследствие этого, жалеет о временах патриархов.
И конечно народность:
Наконец, и Тебеньков, и Плешивцев — оба уважают народность, но Тебеньков смотрит на этот предмет с точки зрения армий и флотов, а Плешивцев — с точки зрении подоплеки. Оба говорят: «Есть ли на свете другой такой народ, как русский!» Но Тебеньков относит свои похвалы преимущественно к дисциплине, а Плешивцев — к смирению.
И Аристократизм:
верх того, под веселую руку, Тебеньков сознается, что аристократический принцип ему еще потому по душе, что вообще лучше пользоваться земными благами, нежели не пользоваться ими. И таким образом, он сообщает своим объяснениям какой-то материалистический, недостойный характер. Напротив того, Плешивцев основывает аристократизм на «любви». «Первые излюбленные люди — вот мои предки! — говорит он, — и я был бы недостоин их, если б поступился хоть частицей ореола народной любви, которая освятила права их!»
Кто же угодней начальству? Тебеньков - прозрачней. Но ведь не всё ли равно ему, по сути, кому служить? Плешевцев - туманен, но в этом тумане он угадывает "почву и народную любовь". Но кто его знает - не углядит ли он там принцип устранения начальства? Нужны оба. Для баланса.
Для поднятия градуса дружеской полемики. Внимание задача: на днях в Генрманском парламенте выступал депутат от Эльзас-Лотарингии Тейтч. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AD%D0%BB%D1%8C%D0%B7%D0%B0%D1%81-%D0%9B%D0%BE%D1%82%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%BD%D0%B3%D0%B8%D1%8F
И прямо под носом у Бисмарка, этот несчастный потомок Средне-Франскского королевства Лотаря https://en.wikipedia.org/wiki/Middle_Francia
высказался о своей любви к "французскому отечеству". За что Бисмарком был "бит", поскольку отечеством Тейтча с 1871 года является Германия, а не Франция. Вопрос прав ли был Бисмарк, когда шельмовал Тейтча. Ну Тебенькову легко: парламент - немецкий, Бисмарк - начальник = Бисмарк прав. Плешивцев извернулся:
Французское отечество - не отечество вовсе (тут прям начало Селина "Путешествие на Край Ночи"!), а так "какканчик", а то что они могуче собрались с силами и заплатили немцу и вообще у них там фабрики-заводы, культур-мультур:
Плоха, брат, та цивилизация, от которой мертвечиной пахнет, в которой жизни духа нет!
Во как! Круассан есть, а Духа нет. Почвы нет, "подоплёки"
— Господин Плешивцев, конечно, полагает, что чебоксарская подоплека (Плешивцев был родом из Чебоксар) будет мало-мало подобротнее, нежели французская! — уязвил Тебеньков.
Ну это уже удар в самые Чебоксары! Тут Плешивцев уже ушёл прямо таки в "духовный дарвинизм", заявив, что у кого Духа больше, тот и больше отечество. Выживание более духовных государств. Вот так.
Теперь прижмём Тебенькова:
— Так что, например, болгары, сербы... при настоящем положении границ Турецкой империи... должны считать Турецкую империю своим отечеством и должны любить ее?
— Позволь на этот раз несколько видоизменить формулу моего положения и ответить на твой вопрос так: я не знаю, должны ли сербы и болгары любить Турецкую империю, но я знаю, что Турецкая империя имеет право заставить болгар и сербов любить себя. И она делает это, то есть заставляет настолько, насколько позволяет ей собственная состоятельность.
И тут в воздухе повис вопрос о Чебоксарах.
Мощнейший рассказ. Ну я за Тебенькова. Он всё таки выражает принципы на которых стояла Петровская Империя. Да там есть и космополитизм. Была бы Российская Империя без космополитизма. Плешивцев кажется предлагает настоящую основу, "почву". Но чем оказывается его почва? Туманом и миражами.
Мне кажется здесь и есть талант МЕСЩ, что вот здесь он прямо сократил целые тома русской публицистической полемики 19 века до небольшого рассказа.
Спор так и повисает в воздухе. Тебеньков и Плешивцев, они как Инь и Ян (кто есть кто неизвестно) государственной администрации.
В погоню за идеалами
МЕСЩ уже считал цикл законченным, но решил ещё докинуть. Написано в Ницее 1876 года: МЕСЩ наконец-то выбрался в места обитания "гулящих русских людей". Три столпа общества: собственность, семья, государство. Хотя ещё Церковь - но и так довольно, про Церковь промолчим. Здесь государство. Что такое государство?
Благодаря этой путанице, мы вспоминаем о государстве (и даже не о государстве в собственном смысле этого слова, а о чем-то подходящем к нему) лишь тогда, когда нас требуют в участок для расправы.
В общем для обывателя, государство предстаёт внешней силой, чаще наказующей. Это объясняет лёгкость перехода обывателя из одного государства в другое:
Достаточно указать на такие местности, как альпийское побережье Средиземного моря, Шлезвиг и, наконец, Эльзас и Лотарингию. Все эти местности кишат людьми, которые, несмотря на уверения, что понятие о государстве есть понятие безразличное, независимое ни от национальностей, ни даже от исторических преданий, никак не могут понять, почему они обязаны с такого-то момента считать своим государством Францию, а не Италию, Германию, а не Данию и не Францию. Единственное в этом отношении исключение составляет Ташкент, но и то не потому, чтобы там идеи о государстве были очень ясны, но потому, что правда, осуществлявшаяся в лице автобачей, не в пример менее доброкачественна, нежели правда, олицетворением которой явились русские уездные исправники.
Здесь, кстати важное примечание: как бы МЕСЩ не ругал "помпадуров", но коренных "ташкентцев" считал находящимися на ступеньку развития ниже. Также МЕСЩ делится некоторыми своими, новоприобретёнными, европейскими впечатлениями. Немцы:
— У нас нынче в школах только завоеваниям учат. Молодые люди о полезных занятиях и думать не хотят; всё — «Wacht am Rhein» да «Kriegers Morgenlied» распевают! Что из этого будет — один бог знает! — рассказывает третий немец.
Будет, будет.
И французы:
- Вы знаете, Андрэ, что министерства Дюфора — Бюффе более не существует и отныне судьбами Франции будет управлять министерство Дюфора — Рикара?
— Est-ce que je sais! (А мне-то что)
Ха, не хотите Дюфора — Рикара ? Получите "автобачей".
В чём смысл: где нет реального участия - нет государства.
Тяжелый год
Это речь вышла настолько благонамеренной, что выпуск ОЗ (№5 за 1874) был запрещён. Сатира вышла слишком острая и цензура заиграла. В 1876 году Суворин и Некрасов всё же протащили эту речь в печать. Тем более был повод: назревала очередная русско-турецкая.
Вернёмся на 20 лет назад, начало 50-х. Сонная русская губерния, чиновничья, не дворянская.
Патриарх у нас в то время был старый, беззубый, безволосый, малорослый и совсем простой.
Патриарх (кхм, Осень Патрарха) он же Помпадур. То есть Губернато. В общем не орёл.
Смирен он был до такой степени, что даже акциденции почти исключительно брал провизией. Подадут, например, у городского головы зернистой икры к закуске, он сейчас же поманит хозяина пальцем: нельзя ли, дескать, мне фунтиков десять прислать.
У Гоголя брал борзыми щенками, а этот только так: подъедался маленько. Даже перед соседними губерниями стыдно. Не кормят что ли?
Ну вот грянула Крымская война. И все потихоньку начали чесаться: губерния то дальняя. Все гадали: проснётся аппетит?
Наконец этот поедатель икры заговорил, как валаамова ослица:
Не критиковать надобно, а памятовать, что в мире все подвержено тлению, а амуничные вещи в особенности. Скажу вам притчу. В прошлом году некоторый садовод посадил у себя в саду две яблони, а в нынешнем ожидал получить от них плод. И точно: одна яблоня дала плод, но другая — высохла. Ужели же следует садовода за это критиковать? Подобно сему — и ратницкий сапог. Один сапог дойдет до Севастополя, другой — только до первой станции. Никакая критика в этом случае не поможет, потому что достоинство сапога зависит не от критики, а от сапожника. Закон это предвидел и потому ни в каком ведомстве должности критика не установил-с.
Справедливо. Чиновники перекрестились и с лёгким сердцем подключили своего Патриарха к своим коррупционным схемам. Второй анекдот был про чиновника-реформатора. Ну там даже неинтересно: и так понятно, что все реформы, когда речь заходит об обустройстве сапог ополчения оказываются положительным балансом в кармане реформатора.
МЕСЩ, есть что вспомнить, очень хорошо передаёт "карнавал воровства" николаевской Империи:
Бессознательно, но тем не менее беспощадно, отечество продавалось всюду и за всякую цену.
Вопрос воровать или не воровать на военных поставках не то, что не стоял - он был безумен. Вопрос был один: кому, когда и сколько?
А Патриарха всё таки развели - нечего было ему по икре. Несерьёзное отношение к делу государственных хищений наказуемо. Остался при малой мзде.
Привет
С возвращением! Написана МЕСЩ под впечатлением от возвращения в Россию.
"Гулящие русские люди" проходят некоторую "декомпрессию" прямо в вагоне по пути в родные пределы.
Сначала пробуждаются некоторые чувства:
Мне было стыдно. Не страшно было, а именно стыдно. Меня охватывала беспредметная тоска, желание метаться, биться головой об стену. Что-то вроде бессильной злобы раба, который всю жизнь плясал и пел песни, и вдруг, в одну минуту, всем существом своим понял, что он весь, с ног до головы, — раб.
Впрочем стыд раба на то и рабский - быстро проходит, ведь зацепиться ему не за что. Потом следует "знакомство" с попутчиками. Смотреть особо не на что: мы уже видели эти "кадыки", (Дамы в другом купе, у них свои дела), разной степени европейской нагулянности. Следуют дорожные замечания:
Кёнигсберг-то Королевцем назывался, а это уж после немцы его в Кенигсберг перекрестили.
Кхм, Михаил Евграфович, это Калининград.
И Данциг был наш — Гданском назывался, и Лейпциг — Липовец, и Дрезден — Дрозды, все наше! И Поморье все было наше, а теперь немцы Померанией называют! Больно, говорит. Да что тут еще толковать! — и посейчас один рукав Мемеля Русью зовется, и местечко при устье его — тоже Русь! Вот она где, наша Русь православная, была!
Справедливо. Разговор быстро сворачивает на самый надежный вид патриотизма: гастрономический.
Все согласны, что евро-шваль ест всякую гадость:
— Соусы — это верно, что соусы! Я и сам сколько раз гарсону в кафе Риш говорил: «Что ты меня, Филипп, все соусом-то кормишь! С соусом-то я тебе перчатки свои скормлю! а ты настоящее дело подавай!»
Но отдадим и им должное:
— Зато они в соусах — мастера! то есть, впрочем, французы только... Мастера, бестии, соусы приготовлять!
— Еще бы! субиз, морне́, беарнез, борделез... пальчики оближешь!
— Хитер народ! настоящей провизии нет, так на соусах выезжают!
14 понравилось
