These are the moments which possess the writer, not the lover, and which live on perpetually. One can return to them time and time again in memory, or use them as a fund upon which to build the part of one’s life which is writing. One can debauch them with words, but one cannot spoil them.

Yet one touch of humour would have saved him from such dreadful comprehensive suffering. It is easy to criticise, I know. I know.

Если бы ей довелось когда-нибудь действительно заглянуть мне в душу, она бы поняла, что для тех из нас, кто способен глубоко чувствовать и кто осознал неизбежную ограниченность человеческой мысли, существует только один вариант ответа — ироническая нежность и молчание.

Нет боли, сравнимой с мукой любить женщину, чье тело отвечает каждому твоему движению, но чье истинное «я» для тебя недоступно, — она просто не знает, где его искать.

Первое, что он сделал, когда рехнулся, — затеял судебный процесс против собственных сыновей, двоих из нас, выдвинув обвинение в сознательной и злонамеренной незаконнорожденности.

...Я с удивлением понял, что пусть я все еще люблю ее и знаю, что никогда не смогу полюбить другую женщину, меня передергивает от мысли: а вдруг она вернется.

У злости зрение не хуже, чем у милосердия.

Он много думал и много выстрадал, но чего ему недоставало, так это решимости пробовать – первейшего свойства художника.

Трудно понять, как вести себя наедине с мёртвыми; их невероятная глухота и спокойствие столь естественны. Чувствуешь себя неловко, словно в присутствии царственной особы.

Смирение! Последняя ловушка на пути к правде.

…как только он садился на унитаз, с губ его невольно слетало хриплое обращение к духам («С вашего позволения, о благословенные!»), что нейтрализовало туалетного джинна, способного в противном случае утащить его в канализацию.

Прекрасно. Я наконец-то влюбился. Есть, чем гордиться.

И вместо любви нам была уготована более мудрая, но и более жестокая нежность ума, которая лишь обостряет одиночество, вместо того чтоб смягчить его.

Вина всегда стремится к своему пределу, к наказанию: только в наказании она обретает завершенность.

Любовь - жутко стабильная штука, и каждому из нас достается по кусочку, не больше и не меньше, своего рода рацион. Она способна принимать бесконечно разнообразные формы и связать тебя с бессчетным числом людей.

Страстная влюбленность в собственную жену – тоже адюльтер.

Любовь, любая любовь предстала предо мной в истинном своем обличье: тот абсолют, что отнимает все и ничего не гарантирует взамен.

We are the children of our landscape; it dictates behaviour and even thought in the measure to which we are responsive to it.

He is a rare figure among the diplomats in that he appears to possess a vertebral column. For him the tiresome treadmill of protocol and entertainment — so like a surrealist nightmare — is full of exotic charm. He sees diplomacy through the eyes of a Douanier Rousseau.
He indulges himself with it but never allows it to engulf what remains of his intellect. I suppose the secret of his success is his tremendous idleness, which almost approaches the supernatural.