Чуйские были

Рассказ, состоящий из пяти очерков, живописующих нравы русского купечества, обосновавшегося в Горном Алтае. Под прицел наблюдения Шишкова попадают особенности взаимоотношений русских купцов и местных народов - алтайцев, которых автор именует калмыками, киргизов, монголов и китайцев.

В изображении Шишкова купчины предстают страшным ликом беспощадного капитализма, готового пожрать любые ростки человечности, воспользоваться доверием и открытостью неискушенных аборигенов.

В первом очерке, даже название которого - "Зеркальце" - заставляет вспомнить "подвиги" тех же англо-саксов на островах Тихого океана, показана подобная же ситуация в алтайских горах. Причем, Шишков рисует не коварного купца, заранее решившего обобрать наивного "калмыка", он показывает, как корысть зарождается при виде непосредственной реакции аборигена, впервые взявшего в руки карманное зеркальце. На просьбу Аргамая продать ему зеркальце, купец уже почти произнес фразу: "Да я тебе его..." Но, вовремя остановился, и вместо того, чтобы отдать даром, "нехотя" принимает от калмыка... четырех быков в уплату за драгоценность. И расставаясь, оба довольные, побратались, а Аргамай всё повторял: "Ты самый хороший, самый верный... друг!"

Во втором очерке рассказывается о доверчивом киргизе Юсупе, которому купец дал побаловаться часами, напоил его водкой, а потом эти же часы и подбросил гостю. А дальше потребовал у него за "ворованные" часы верблюда и трёх жеребцов.

В очерке "Живые мешки" русский купец воспользовался резней китайцев, которую монголы устроили в Кобдо. Причем, снова та история, что и в "Зеркальце" - сначала купец честно хотел выручить китайцев, обратившихся к нему за помощью, и укрыть их в мешках от монголов. Но, когда в лавку заявились монголы-погромщики, у купца всплыла мысль: "А ведь весь товар китайца может стать моим", и он глазами указал на мешки, в которых прятал доверившихся ему друзей.

Что интересно, во всех очерках жертвы-инородцы имеют свои имена, а вот купцы безлики, Шишков везде именует их просто "купец". Но в последнем очерке он нарушает эту особенность, озвучив имя "последнего героя". Не мог он удержаться не дать говорящее имя этому представителю торгового сословия. Жадность и безнаказанность толкнула этого купчину на организацию самой настоящей банды, а сам он превратился в бандитского атамана, и его жертвами становятся уже не только иноземцы, но и русские казаки, которые попытались обуздать обнаглевшего Гнуса.

Последний очерк снимает нарастающий по ходу чтения "национальный вопрос", Гнус, готовый убивать своих же соотечественников, если они мешают ему грабить аборигенов, четко отвечает на этот вопрос - тут дело не в национальности, а в алчности и беспринципности.

Увы, но все о чем писал Шишков, не локализовалось только в Горном Алтае, и до сих пор никуда не делось, просто сегодня участь "калмыков" и "киргизов" достается мало искушенным в дебрях делового и цифрового капитализма пенсионерам. А предательство деловых партнеров - нормальная такая практика бизнес-мира, да и бандитские разборки не только в девяностых остались. Капитализм-с...

Я уже написал несколько рецензий на ранние рассказы Вячеслава Шишкова. Чувствую себя в этой роли своего рода первопроходцем, потому что пока я единственный читатель, который делится своими впечатлениями именно об этом периоде творчества советского классика. О его вершинах - "Угрюм-реке" и "Емельяне Пугвчёве" - написано немало отзывов, а вот начинающий Шишков - настоящая terra Incognita.

Я познакомился с его рассказами еще в юности, потому что в родительском доме был 10-томник Шишкова 1974 года из популярной и трудно обретаемой (подписка по блату) в советское время - библиотеки "Огонёк". Но у моих родителей необходимый блат таки был, поэтому мое детство прошло в окружении многотомников не только Шишкова, а еще Пушкина, Джека Лондона, Вальтера Скотта, Мопассана, Ромена Роллана, Герцена, Войнич, Стейнбека, Лескова, Станюковича, Мельникова-Печерского, Бунина и многих других, как-то считал, насчитал 27 авторов. Честно каюсь - прочел не всё, но вот "начинал" читать практически почти всё, просто многое не шло в силу разных обстоятельств, чаще всего по причине возрастной неготовности к той или иной литературе. Но вот Шишков был среди успешно читаемых авторов.

Автор ровно двадцать лет (1891-1911) отдал профессии инженера-землеустроителя, работал он в Сибири, знал её хорошо, потому что почти всю - вдоль и поперек - исходил лично, своими ногами, ведь никаких вездеходов в те времена не было. Данный рассказ - это своего рода очерк, описывающий последнюю зимнюю экспедицию по тайге (1911), в которой принял участие будущий автор многотомных романов.

Сибирская тайга, наверное, и есть главная героиня этого путевого очерка. Шишков очень любил тайгу и непростых людей, которые ему встречались в тайге и притаежных поселениях - охотников, добытчиков, купцов, поселенцев, бывших каторжан, местных аборигенов. Они главные герои его ранних рассказов, и тайга, конечно, тоже, поэтому, в какой-то степени, Шишкова можно назвать нашим русским вариантом Джека Лондона, может быть, не столь ярким и успешным, но очень похожим по вектору того, о чем он хотел рассказать своим читателям.

Следующая цитата из "Холодного края" Шишкова, но, если в ней заменить слова тайга на слово тунлра, как она впишется в любой лондоновский рассказ из северного цикла:

А причины оплакивать будут, потому что поход по тайге - это не прогулка по редколесью, здесь опасности подстерегают на каждом шагу, и в описываемой экспедиции автор тоже находился на краю гибели, но сумел преодолеть фатальные трудности, и у него даже остаются силы на совет читателям, которые вдруг когда-нибудь окажутся в подобной или похожей ситуации:

К тайге из самых ранних рассказов автор еще вернется в более поздних повестях "Ватага" и - ожидаемо - "Тайга", и в главном романе своей жизни - "Угрюм-реке". Так что "Холодный край" можно в какой мере считать подготовительным наброском к будущим монументальным полотнам.

Вячеслава Шишкова большинство читателей знают, как автора монументальных романов - "Емельяна Пугачева" и "Угрюм-реки", которые, как правило, в один том не помещаются, если только не издаются в специальном гигантском формате, который последнее время становится довольно популярным у издателей.

Но мало кто знает, что Шишков был еще и мастером малой прозы, у него есть повести "Пейпус-озеро", "Тайга", "Ватага" и более трех десятков рассказов - шутейных, военных и "сибирских". С "сибирских" он и начинался как писатель. Первый сборник, который назывался "Сибирский сказ" вышел в 1916 году, когда писателю было уже за сорок лет, а точнее - 43. Вот такие разные писательские судьбы - Чехов умер в возрасте 44 лет, написав к той поре столько, что хватило на 30-томник, а Шишков только начал печататься, писал он до этого уже 8 лет, но были только единичные публикации в периодике, хотя первый опыт сочинительства имел уже в 12 лет, сочинив "разбойничью повесть" под страшным названием "Волчье логово".

Материал для первых рассказов был собран Шишковым в течение 15 лет, когда он участвовал в экспедициях по изучению сибирских рек, он работал на Иртыше, Оби, Бие, Катуни, Енисее, Чулыме, Лене, Нижней Тунгуске и Ангаре.

Первый сборник, о котором я упоминал, помог ему издать Максим Горький, которому очень понравились рассказы "начинающего" писателя, который был ему почти ровесник. Возможно, причиной тому тот факт, что в ранних рассказах Шишкова отчетливо чувствуется влияние Горького, читая их, ловишь себя на мысли, что это мог бы написать и Горький, если бы задумал взяться за сибирскую тему. Почувствовав в Шишкове родственную душу и почитателя своего таланта, маститый писатель не мог не пойти ему навстречу.

В этот сборник и входил рассказ "Ванька Хлюст". Его уникальность в том, что в советское время он издавался всего 3 раза, я его читал в «В. Я. Шишков. Собрание сочинений в десяти томах. Том 1 (сборник)» В. Я. Шишков

Рассказа нет в оцифровке, ни на Либрусеке, ни на Флибусте его не найти, только на бумаге. Рассказ, как я уже сказал, в горьковской тональности, но с шишковским своеобразием. Ночью в тайге сидят у костра дед Григорий и его внук Тимша, дед травит мальчонке байки, пора бы уже спать, и тут из тайги выходит странный человек - калека Ванька Хлюст, у него на двух руках только один палец. Бродяга подсаживается к костру, дед привечает калеку, он о нем уже много чего слыхал и вот, между ними завязывается разговор.

Разговор долгий и сложный, тут и о смысле жизни и об отношении к Богу и вере в него. Ванька рассказывает, как обморозил руки, служа ямщиком. Вез однажды попа и попал в буран, а когда остался без пальцев, для сибирского трудового человека, считай, без рук, пошел к попу, а тот дал ему три пятака и выгнал со двора, а невеста его Дунюшка бросилась в прорубь, так как родители за калеку выдавать не захотели и договорились принять сватов от другого.

Длится долгая осенняя ночь, трещат искры костра, Тимша давно спит, изливает Ванька деду душу, какой он был гармонист, что как заиграет все деревня собиралась слушать, и вот теперь... эх, жисть! Чувствуется, что болит душа у человека, дед достает горькую, какое-никакое утешение. Признается Ванька, что топился, да люди вытащили, вешался в тайге, да веревка оборвалась, не принимает, видать, Господь за грехи. И вот уже обговорили вроде всё и тоже спать улеглись, и вдруг среди ночи Ванька будит старика и снова начинает пытать про Бога да про грех. И тогда Хлюст делает страшное признание: попов двор - это он сжег и Дунюшка не сама в прорубь бросилась, а он её туда столкнул, чтобы не доставалась никому.

Утром, проснувшись, старик не находит Ваньку - ушел чуть свет бродить по тайге от заимки до заимки.

Как добре написано! Чисто "Тихий Дон", что ты! Истинно, не вру. Без лисьи хвостов, по совести скажу — сильная вещь.

Кержак-старовер Зыков — атаман разнородной ватаги где-то в сибирских лесах. Верует, но это не мешает ему проливать кровь. Во врагах мнит всех, за исключением, как ни странно, большевиков:

Взлягивая, прожелтела книга.
Мысль простая — в смутные времена на гребне волны всегда будут харизматики-демагоги.
Я совсем сшибся с панталыку, округовел, пока читал.
Зыков наследует Разину и Пугачёву, о чем прямо говорится в тексте. Только вот власти над своими людьми меньше оказалось — не смог предотвратить разграбление городка и расправу над жителями.

Рассказы о слэшерной жестокости "Ватаги", из-за которых я почти три года откладывал чтение повести, оказались сильно преувеличенными. Тот же "Железный поток" показался мне много жёстче.

В конце текст поднимается до высот античной, ну или шекспировской трагедии — умерли все.

Ещё раз хочу отметить правдивость и ярость книг о Гражданской, написанных по горячим следам. "Тихий Дон", "Железный поток", "Ватага". Чуть позже и до конца СССР так писать уже не позволяли. Ни авторы, ни надзорные органы.
10(УБЕДИТЕЛЬНО)

Как во нашем во бору,
Там горит лампадка.
Не полюбит ли меня
Здешняя солдатка.

Этот рассказ был написан известным русским писателем Вячеславом Шишковым в 1913 году и относится к раннему периоду его творчества. Шишков родился в Тверской области (тогда губернии), но много ездил по необъятным просторам России, в том числе жил и работал в Сибири. Именно в тот период своей жизни и написал он этот рассказ (Шишков жил тогда в Томске). Место действия — сибирская деревенька на пути главных героев, купца и доктора, в город.

На постоялом дворе встречают они красивую молодую женщину Дуню, которая там работает в качестве прислуги. Дуня — солдатка (в то время так называли женщину, муж которой был призван в армию). О ее красоте и, видимо, доступности ходят слухи: ещё на подъезде к постоялому двору, о ней недвусмысленно говорит ямщик: «Ох, там и краля есть... Солдаточка... прямо мёд».

То ли поддавшись этим слухам, сформировавшим первое впечатление, то ли действительно плененный ее красотой, доктор Шер мгновенно влюбляется в Дуню и хочет забрать ее и увезти с собой.

Дуня и сама давно мечтает вырваться из этого «плена», но податься одной ей некуда. Доктор ей понравился (человек интеллигентный, добрый, пообещавший ей хорошую жизнь), и она сразу соглашается уехать с ним.

• И поехала бы к тебе, и полюбила бы, да боюсь, бросишь.

• Мы не из таких, чтобы... Наше слово - слово... Обману нет.

  Но застав Дуню этой же ночью с урядником (злобным и внешне мерзким мужиком), доктор разочаровывается в красавице и уже не хочет забирать её с собой. Дуня пытается объяснить, что не по своей воле она стала любовницей жестокого урядника, у нее и выбора нет — он угрожает убить ее, если она посмеет уйти. Бежать ей некуда, поддержки тоже никакой.

  В то время отношение к таким женщинам, солдаткам, было предвзятое, даже если они и не были замечены в связях с другими мужчинами, их все равно подозревали в этом, считали распутными. Дуне не было счастья что при муже, который бил её, и за которого она вышла (или была отдана), вероятно, без любви; что без него — она была лишена права на счастье, деваться ей было некуда. Впрочем, при докторе она тоже была бы лишь на правах любовницы, ведь юридически она была замужем за другим мужчиной. Тоже судьба так себе.

  В общем, грустный рассказ о женской доле. Возможно, у героини этой истории есть реальный прототип, ведь это было не такое уж редкое по тем временам явление. Рассказ написан хорошим русским языком, а у героев встречается много просторечных словечек в диалогах, что мне очень нравится (ещё Лескова люблю за эту манеру). Рада, что открыла для себя малую прозу этого прекрасного писателя.

Не так давно прочитал эту повесть Вячеслава Шишкова. Повесть написана на документальном материале, на основе "эпизодов, имевших место в Кузнецком округе, Томской губернии, в 1919 году". Сюжет " Ватаги " в том, что к командиру красных партизан Зыкову из ближайшего городка прибывают делегаты большевиков, взявших там власть, с просьбой, что "необходим красный террор и красная паника, иначе нас всех перережут". Отряд Зыкова, ворвавшийся в город, изуверски расправляется, терроризирует всех не красных. Это кровавая, садистская бойня, где священнику, например, сначала отрубают руку, потом его распиливают. Изданная в 1927 году, повесть подверглась уничтожающей критике. Среди клеймивших " Ватагу " бывший комиссар Чапаевской дивизии Д.Фурманов, автор романа " Чапаев ", за " уродливое сближение Зыкова с пролетарскими бойцами ", " cплошной кроваво-блудный навет на сибирских партизан". Неудивительно что "Ватага" пропала для читателей. Она не включалась и в собрания сочинений писателя, выходившие в 40 - 70-е годы, хотя голоса в ее защиту в нашей печати не раз раздавались. Только в середине 90-х эта повесть была переиздана. Потрясающее произведение, с одной стороны жестокое и отталкивающее, с другой - драматичное и щемящее душу какой-то болезненной красотой.

10 из 10.

Бунт бессмысленный и беспощадный, смешались в кучу красные, колчаковцы, белополяки, чехо-собаки (так в повести названы "затерянные в Сибири" военнослужащие чехословацкого корпуса), раскольники-кержаки, гопота, купеческие красавицы-барышни и прочие. А ведь небольшое пряничное авторское предисловие про красивую и жестокую русскую сказку-быль никак не предвещает встречи с полным набором сибирского макабра времен Гражданской войны.
Описание кровавых злодейств и расправ зашкаливает: тут бьют безменом (так, что мозги летят во все стороны), сносят головы шашкой и топором (уродливый палач-горбун сделал бы "честь" любому слэшеру), заживо перепиливают пилой, бросают в костер "полумертвых, истерзанных" колчаковских милицейских.

• Придерживай! А то соскочут... Ишь, корячатся. Легче, легче, не проткни!.. Пускай живьем... Вот так.

Язык Шишкова завораживает: то ли сказка, то ли песня, сарказм с черным юмором вдогонку.

Во время чтения всплывали в памяти:

• "Иди и смотри" - сцены сожжения в церкви, уродливый-мерзкий-крышесносный хэппенинг на площади поруганного городка охмелевшей от крови ватаги, припудренной, подрумяненной, переодевшейся в женскую одежду и церковные облачения - конечно, вспоминается климовская запредельно длинная сцена кровавого шабаша в беззащитной деревне;
• "Список Шиндлера" - местный доктор, видя и слыша, что ватага спешит разделаться с ним, успокаивает семью, наливает яд в вино и бормоча, что лошади уже поданы, и они сейчас уедут, выпьем на дорожку - у Спилберга эпизод в больничке гетто, когда по лестнице громыхают сапоги эсэсовцев, а доктор и медсестра дают больным последнее "лекарство".

"Ватага" писалась по горячим следам и была надолго "задвинута" после первой публикации. Я читала издание 1990 года и бегло проглядела один из электронных вариантов. Обнаружились кое-где разночтения и сокращения. Вот как последнее предложение выглядит в книге:

Не нашла я и абзаца о судьбе 700 "убиенных и умученных". Их

Кто и когда подредактировал в Интернете Вячеслава Яковлевича - не ведаю, но советую искать печатный вариант перестроечных времен.