Трильби. Творчество

О, великолепное безумие юности! Двадцать лет, презрение ко всему низкому, одержимость страстью творчества, очищение от всех человеческих слабостей — истинное подобие солнечного восхода. Какое упоение! Отдать себя без остатка, сгореть на пылающем костре, возжженном самим же собой!

Куда лучше отрезать себе руку, чем писать против убеждений!

- Дорогой друг, ты и представить себе не можешь, что такое Шуман!

Все четверо в экстазе, широко раскрытыми глазами жадно осматривались вокруг. Не дыхание ли славы они чувствовали, не оно ли исходило от улиц, от всего города? Париж лежал перед ними, и они жаждали им обладать.

Клод воскликнул, весь дрожа:
— Париж!.. Он наш! Нам остается только взять его!.. (...).
— Ну что ж! Мы возьмем его! — решительно заключил Сандоз.

Париж казался им всегда чересчур тесным, им не хватало в нем воздуха.

Неужели же он не может понять, что куда лучше уничтожить произведение, чем допустить, чтобы оно было ничтожным? Отвратительно примешивать к искусству низкие, меркантильные интересы!

Хотя и доведенная до абсурда, страсть к искусству делала их смелыми и сильными.

Как только они собирались вместе, фанфары звучали в их ушах, они мысленно зажимали в кулак Париж и спокойно опускали себе в карман.

Солнце уже садилось, тени наполняли мастерскую, в этот час дня она всегда выглядела невыносимо грустно. Когда солнце заходило, Клоду казалось, в особенности после неудачной работы, что никогда больше оно уже не осветит этих стен, что оно навеки унесло с собой и жизнь и радостную игру красок.

— Теперь нужно нечто другое… не знаю хорошенько, что именно. Если бы я только знал и мог, я был бы силен. Да, тогда я был бы именно тем, кто нужен… (...). Ах, если бы знать, если бы только знать, сколько бы книг я написал, я забросал бы ими толпу!

- До чего было бы прекрасно (...), проникнуть в мощный жизненный поток, в мир, где наше существование всего лишь случайность, как пробежавшая собака или придорожные камни?

- Узость их идей приводит меня в отчаяние; я уверен, что истина куда шире…

- Оба они, Делакруа и Курбе, пришли в свой час. Каждый из них продвинул искусство вперед!

- Делакруа — старый лев, романтик, какая гордая у него поступь! Вот это колорист, краски на его полотнах горят и искрятся! Какая хватка!

Ведь искусство — это не что иное, как передача своего видения.

Его излюбленным утверждением было, что молодые художники школы пленэра должны снимать именно такие мастерские, пронизанные насквозь живым пламенем солнечных лучей, которых не терпели художники академической школы.