
Дания
Julia_cherry
- 209 книг
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.

Ваша оценка
Ваша оценка
При всей моей симпатии к Северной Европе, Данию я обхожу стороной. Она мне кажется самой удаленной точкой, практически потерявшей признаки того, что меня так привлекает в этих краях. К Хёгу нежна, но не более. От сборника стихов многого не ждала, и все-таки пара стихотворцев в душу запала – например, до сих пор удивляюсь Хальфдану Расмуссену. Он смешлив, но когда грустит, кажется, весь мир тихо переворачивается где-то на задворках.
Мортен Нильсен за 22 года жизни успел написать только тоненький сборничек стихов. Однако ж создается впечатление, что он смог уместить туда больше, чем иные за всю жизнь.
Мне в сердце послышалось несколько слов:
лишился ты многого,
мал твой улов.
И шепчет мне страх: если нынче умрешь,
ты в самом начале
свой путь оборвешь.
Тове Дитлевсен я поначалу рьяно игнорила, повесив на ее стихи ярлык «бабских», которые я терпеть не могу даже больше, чем бабочки-цветочки эфемерных девочек из дайри. Но в какой-то момент я отвлеклась и, в силу многолетней привычки, вернулась на пару страниц назад, дабы восстановить в голове картинку, и вот что странно – со второго подхода ее стихи зазвучали совсем иначе. Местами игрива, местами грустна, иногда дождлива практически осязаемо.
Дождь в мою открытую руку,
намокшей зелени срез,
шорох шагов и воды потоки,
ребенок навстречу — не твой — на дороге
улицей детства исчез.

Грустная лошадь сидит на холме одиноко,
клетчатый коврик постелен под этой особой.
Лошадь стара: упадёт, лишь погладить попробуй,
глянет – увидишь печальное карее око.
Кажется, так ли давно, проявляя задатки,
встряхивал гривой, зубами сверкал однолеток?
Быстро годков пробежало под семьдесят этак –
пенсию дали – на Севере первой! – лошадке.
Лошадь мудра, хоть у возраста, ясно, во власти, –
Гёте читает и прочие умные книжки,
Расмуссен ей по нутру, ну а для передышки –
чуть неприличные, но поэтичные книги о страсти.
Вечер, и воздух густеет: отпробуй, не мешкай.
Лошадь стоит, и созвездья запутались в гриве.
Люди в кафешке, чтоб стать хоть немного счастливей,
пьют и смеются – и месяц висит над кафешкой.
Рядом крестьяне, дневные дела разбирая,
тихо судачат насчет ветчины и бекона,
знают, что в мире законно и что – незаконно,
и говорят, что к бездождью – погода сырая.
Лошадь людей никогда и ни в чём не обманет.
Каждый рассказа про самое главное хочет:
что ж это в море так мокро? – рыбак пробормочет,
мельница ль ветер придумала? – мельник пристанет.
Мельница, мельник, муку сочинила во благо:
все урожаи иначе погнить бы могли бы.
Море водою полно специально для рыбы –
так на вопрос рыбака отвечает коняга.
Всё объяснит – поэтично, понятно, уютно,
даже научно, цитируя благоговейно
где-то Кропоткина, где-то Альберта Эйнштейна,
всё, что живёт на земле, одобряя попутно.
Так, допоздна проболтав под совсем уже тёмным
сводом, расходятся люди в полночную дымку.
Лошадь тем временем с Генрихом Гейне в обнимку
на ночь ложится, на отдых, под небом огромным.

ТИШИНА ИЗ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО
Представь, что последний на свете
кружит снегопад над тобой,
а ты на земле этой белой
уходишь на зимний постой,
где скрыла завеса безмолвья
тревогу, желанья и страх,
себя самого ты находишь,
и тонет пространство в снегах.

ОСЕНЬ
Что в ливень уходит милый
без шляпы и без пальто?
Зачем он уходит ночью —
не может понять никто.
Звезды, его проводите,
верен во тьме ваш строй.
Вы сердце его узнали?
Мы живы были мечтой.
Вы видели, как он плачет?
Без слез — лишь в горле комок.
Ясные звезды, скажите,
обидеть кто его мог?
Волосы милого мокнут.
Черной ночи боюсь.
Далеко мой любимый.
И осень, когда проснусь.













