Из современной датской поэзии

Грустная лошадь сидит на холме одиноко,
клетчатый коврик постелен под этой особой.
Лошадь стара: упадёт, лишь погладить попробуй,
глянет – увидишь печальное карее око.

Кажется, так ли давно, проявляя задатки,
встряхивал гривой, зубами сверкал однолеток?
Быстро годков пробежало под семьдесят этак –
пенсию дали – на Севере первой! – лошадке.

Лошадь мудра, хоть у возраста, ясно, во власти, –
Гёте читает и прочие умные книжки,
Расмуссен ей по нутру, ну а для передышки –
чуть неприличные, но поэтичные книги о страсти.

Вечер, и воздух густеет: отпробуй, не мешкай.
Лошадь стоит, и созвездья запутались в гриве.
Люди в кафешке, чтоб стать хоть немного счастливей,
пьют и смеются – и месяц висит над кафешкой.

Рядом крестьяне, дневные дела разбирая,
тихо судачат насчет ветчины и бекона,
знают, что в мире законно и что – незаконно,
и говорят, что к бездождью – погода сырая.

Лошадь людей никогда и ни в чём не обманет.
Каждый рассказа про самое главное хочет:
что ж это в море так мокро? – рыбак пробормочет,
мельница ль ветер придумала? – мельник пристанет.

Мельница, мельник, муку сочинила во благо:
все урожаи иначе погнить бы могли бы.
Море водою полно специально для рыбы –
так на вопрос рыбака отвечает коняга.

Всё объяснит – поэтично, понятно, уютно,
даже научно, цитируя благоговейно
где-то Кропоткина, где-то Альберта Эйнштейна,
всё, что живёт на земле, одобряя попутно.

Так, допоздна проболтав под совсем уже тёмным
сводом, расходятся люди в полночную дымку.
Лошадь тем временем с Генрихом Гейне в обнимку
на ночь ложится, на отдых, под небом огромным.

УЛИЦА ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕШЕХОДОВ

Иду по улице, предназначенной только для пешеходов.
Ищу в тумане знакомые лица.
Я близорук.
На всякий случай
киваю чуть ли не каждому встречному.
Люди удивленно пожимают плечами
(видно, думают — я ошибся)
и проходят мимо.

Поток людей.
Сплошь незнакомые лица.
И все же я полон надежды.
Улица длинна.
Вдруг я встречу кого-то,
и мы узнаем друг друга,
и будущее станет иным.

Близоруко, сквозь мутные стекла
всматриваюсь в прохожих.
Ищу вслепую. Но что искал —
пойму, когда обрету.

В ПУТИ

Иду, спокойный, без воспоминаний,
плечами опершись о пустоту,
шквал звуков городских вскипает глухо,
как пена разбиваясь на лету.
Среди немых вещей бреду по грани
безгранного — ни страха, ни тревог:
я не был никогда так безмятежен
и никогда так не был одинок.

Нет больше ничего. Лишь стол протертый
со стопкой неподвижною бумаг —
жизнь чуть дохнет — и спрячется в чернилах,
в словах, что не припомнятся никак.
И это не страданье и не радость —
огня, и слез, и снега выплеск смелый,—
лишь новой пустоты предвосхищены?,
что в жилах разлилась вселенной целой.

Стихотворений стопка. Острый холод.
Скамейки мерзлые. Резною тьмой
деревья жесткие в звенящий вечер,
зеленых звезд трамвайных свет немой.
Миры вокруг меня длиною в милю:
чужая комната и чемоданы,
земля, катящаяся вместе с ними.
В затылке шум пространства непрестанный.

СМЕРТЬ

Смерть, я ее встречал, еще когда был мальчишкой.
Но только как неподвижность тех,
кто был дорог мне.
Но никогда — как холод, как тень,
что со мною рядом,
как то, от чего не скрыться ни наяву, ни во сне.

И никогда — как вторженье сторонней силы,
сведенное сухожилие над пропастью ледяной.
И никогда — будто падаю, падаю в бездну,
в чужую остывшую руку
вцепившись своею рукой.

Теперь я ее узнаю, здесь она и повсюду.
Она в молчаливом свете над чащей леса встает.
Она — кружащая голову
даль июльского неба,
она гримасою скорби сводит спящего рот.

Она выжидает, всегда и со всеми рядом,
она незаметная тень
у камня, у трав, на виске.
Оставшиеся секунды становятся с нею богаче,
становятся с нею больнее. И я с ней накоротке.

Но в объясненья друг с другом мы не вступаем,
ни днем, ни при звездах,
что роем плывут сквозь мрак.
Известно обоим: другой постоянно рядом.
И большего нам не надо. Не разойтись никак.

ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

Люблю тебя за то, что ты на пламя,
дрожащее при сквозняке, похож,
за то, что, если счастья между нами
я захочу, ты вспыхнешь и пройдешь.

За то тебя люблю, что убедилась:
без болтовни о браке, о венце
любовь — такая прелесть, сладость, милость,
что разве это заключишь в кольце?

И хорошо, что мне не шить, не штопать,
тебе моих обедов не ругать,
твоим из ванной башмакам не топать,
мне в кимоно на кухне не стоять.

Мы только будем назначать свиданья
и по ночам в гостиной танцевать.
И я давать не буду обещанья,
и нарушать их, и давать опять.

В шелку вечернем средь дневного шума
я праздничной останусь пред тобой,
и, если будешь о минувшем думать,
я эти думы озарю мечтой.

КОЕ-ЧТО О ЛУНЕ

Ювелирною чеканкой,
драгоценным талисманом диск луны сверкает белый
в антрацитной вышине.
Я сижу, стихи кропаю
дольником, изящно рваным,
а Нанетта тихо шепчет:
мол, пиши-ка обо мне.

Знаю, толпы виршеплетов,
тоже в лунный свет влюбленных,
чувства к оному сиянью
выставляют напоказ,
но когда луна сквозь ветер
поплывет в древесных кронах —
для меня она сверкает
ярче в десять тысяч раз.

Я хочу запеть о лунах
всею силою таланта,
но врывается Нанетта
без малейшего стыда:
где, докладывай, Сервантес,
Ключ от нового серванта?
А в ночном просторе синем
те же луны, что всегда.

Я хочу пропеть о каждой:
мне стоять на пустыре бы,
затая в душе тревогу
на полночном холоду,
и стихи луне слагать бы —
так сказать, царице неба,
раздавивши сигаретку —
неприметную звезду.

С детства я не так уж много
вспоминаю лун зеленых...
...Дай-ка мне для сыра крышку!..
...Ох, Нанетта, не дури!
И сияли эти луны
на минувших небосклонах,
как волшебные колодцы
с дивной зеленью внутри.

...Спрашиваешь, час который?
Помню... Все головки сыра!..
Десять! Милая Нанетта,
Просто нет тебя хитрей!
Так о чем я там, простите?
...В сферах горнего эфира
были эти луны в детстве
легче мыльных пузырей!

Слышу из-за спинки кресла:
дурачок, тебя мне жалко!
Никакой луны зеленой,
ты учти, в природе нет.
Вот сюжет тебе — Нанетта,
и еще другой — фиалка,
и никто не усомнится
в том, что ты — большой поэт.

Час прохлады, море плещет,
детство мне напоминая,
я влюблен в покой простора
и в ночную тишину.
В небесах — луна, однако
рядом — девушка земная,
на двоих мы с ней поделим
эту самую луну.

Это мне-то половину?
— так Нанетта сводит счеты.
Что ты, право, разболтался
о какой-то там луне?
...Ювелирною чеканкой
собственной моей работы
диск луны сверкает белый
в антрацитной вышине.