Тереза Дескейру. Фарисейка. Мартышка. Подросток былых времен

Какое неприятное название у этой повести. Не внушало оно мне доверия до знакомства с книгой, а теперь я вовсе в недоумении, каким несправедливым, противным, безобразным оно мне кажется.

Дикая история, вышедшая из под пера Ф. Мориака, хорошенько встряхнула меня. Как же умело у него выходят эти отвратительные характеры, какими драматическими получаются судьбы. Жалость и отчаяние накрывают с головой.

Не буду вдаваться в подробности повести, скажу, как обычно, коротко по сюжету, героям и моим ощущениям произошедшего. Какими ужасными могут быть люди зацикленные на себе и своих желаниях, своих обидах и несбывшихся мечтах! Сплошной эгоизм! Он отравляет жизни близких, давит и уничтожает все хорошее. Ослепляет, не дает возможности рассмотреть реальную картину, собственные ошибки и недостатки. Слабые, незащищенные души, попадающие под руку к слепым и эгоистичным личностям, оказываются в позиции виновных во всём. А значит жизнь слабых превратится в ад. Для них не будет и крупицы любви, не будет понимания и счастливых воспоминаний. И, как подарок свыше, вдруг появится надежда на доброе, светлое, такое притягательное и манящее, где тебя поймут, примут таким, какой ты есть. Даже мелкая букашка ощутит свою значимость, из неоткуда пробиваются крылья готовые приподнять над гнетущей тьмой и безнадежностью. И хочется взлететь, дышать, дышать и жить... Но не стоит расправлять крылья заранее. Тот, кто дал надежду, может стать самым жестоким палачом. Такое разочарование не для слабых и нелюбимых.

Короткая и горькая история. О войне невестки и свекрови, о неудачном браке, о нежеланном ребенке, о бессердечных людях, о крушении надежд. А мартышки для меня там не было, там было дитя, которое хотелось крепко-крепко обнять и рассказать, что он самый-самый главный подарок на свете, что он чей-то смысл жизни, что мир жесток и надо быть сильным несмотря ни на что...

Подобного рода литературу можно найти несколько опасной. Она представляется мне рыболовными сетями, а читатель — запутавшейся в них рыбиной, коль уж говорим метафорами. И вот ты путаешься да путаешься, и выпутаешься ли до того, как будет перевёрнута последняя страница?
Как всякая социально-психологическая драма, роман касается сокровенных закромов души человека. Читающий нередко мысленно переносит написанное на лад собственной жизни, осмысливая свои действия на месте книжного героя в той или иной ситуации. И в этом есть определённый риск: для автора он кроется в том, что читатель не поймёт темы, не примет установленного подхода, а то и вовсе произведение отвергнет; читатель же главным образом рискует перенять на себя свойственную таким сочинениям меланхолию. Риск оправдывается, когда литератор своим творением учит читателя чему-то, воодушевляет человека... Увы, Франсуа Мориак в этом плане меня разочаровал.
Автор как нельзя лучше передаёт словами тёмные сплетения желаний, решений, непредвиденных поступков... Он удивительно раскрывает суть главной героини и её ближайшего окружения, замечательно владеет искусством создать нужную атмосферу. Право, кажется, будто это ты сидишь у дымящего камина на старом кресле-качалке, за окном идёт ливень, с деревьев осыпаются листья и сам ты гниёшь там, точно этот старый дом. Обычно после подобных разглагольствований принято говорить: «но...». Моё «но» заключается в том, что на протяжении всего романа ни один лучик света не пробивается сквозь темноту. Даже в тот период, когда у героев вроде бы хорошо всё, меня как читателя не покидает чувство безнадёжности, безвыходности, обречённости...

Тереза. С кем же ассоциируется это имя? С блаженной и богобоязненной Терезой Калькуттской, помогающей больным и бедным. Но нет, Тереза Дескейру —страждущая душа с лицом обречённого человека, рассудительная насмешница, повергнутая ниц. Она потрясает, но не в самом красочном значении этого слова.

Она одинока и глубоко несчастна, а сосны ей ближе, пожалуй, чем люди. Окружена была злыми языками, так не оттого ли в её голове появились недобрые мысли?
Повторюсь, как персонаж Тереза раскрыта прекрасно, хотя местами и едва улавливается что говорил и думал за неё мужчина. Однако мне не хватило решительности, каких-либо действий с её стороны, д е й с т в и й! Отчего и сложилось впечатление, будто автор призывает людей всё в жизни пускать на самотёк, прожигая сигаретами простыни и дни. Опять же, ужасное ощущение безысходности.

Книга сильна в плане срисовки метаний человеческой души, женской души. Но если отбросить всю сентиментальность, кроме этих метаний ничего не останется — это и есть для меня главный минус. Безусловно, найдётся о чём подумать, можно даже и список какой-то составить «как делать не надо», а можно прочесть роман Элисабет Рюнель «Серебряная Инна»... раз уж так невмоготу окунуться в мир истерзанных душ. Последний меня впечатлил больше, говоря откровенно.

Сложно читать произведения Мориака одно за другим, во всяком случае мне нужен перерыв, требуется переосмыслить, а потом отойти от прочитанного. Его герои порочны и неприятны, как правило, почти все. Читаешь и радуешься, что в твоей жизни, оказывается, все не так-то и плохо - тебя не окружают подобные людишки, а значит повезло.

Материнская нелюбовь - может ли быть для ребенка травма страшнее этой? Поль мечтала о роскошной и красивой жизни, а потому была несказанно рада, когда получила предложение от барона Галеаса де Сернэ. Но все пошло не так, как она себе представляла, муж был глуп, а еще этот вечно влажный, открытый рот. Свекровь - осколок аристократии, кичилась своим происхождением и с первого же дня невзлюбила невестку. Гийом - сын Галеаса и Поль, был копией отца, такой же "плохой, грязный и глупый". Именно такими словами мать одаривала сына каждый день. Ребенок не сходил с уст у взрослых, они обсуждали его между собой каждый день, а точнее куда его деть, куда пристроить дурачка, ведь уже с нескольких колледжей мальчика попросили.

Учитель Робер Бордас согласился было с ним заниматься, но после первого же занятия отказал и не потому, что Гийом был безнадежен, как раз наоборот, мальчик проявил свои лучшие качества. Он, оказывается, сносно читал, знал содержание нескольких книг и умел рассуждать. Именно у Бордаса Гийом впервые почувствовал тепло, ему показалось, что впервые столкнулся с теми, кого может полюбить. Но учителю не было дела до этого сопливого и неприятного подростка, своих проблем невпроворот, и он равнодушно оттолкнул мальчишку. Мориак дает возможность читателю самому додумать, как произошло то, что произошло далее, подводя к нерадужному выводу.

Вот и состоялось мое знакомство с французским классиком, лауреатом Нобелевской премии – Франсуа Мариаком. Для знакомства выбрала роман «Тереза Дескейру», который входит в список 100 лучших произведений мировой литературы.

Роман начинается с того, что Терезу признают невиновной в отравлении мужа. У меня сразу проснулось любопытство, что же произошло в этой семье и, кто оговорил бедную женщину. Но по мере того, как раскрывается сюжет, осознаешь, что ничто в этом происшествии не случайно. И то, что супруг остался жив одновременно хорошо и плохо для главной героини. Хорошо, потому что Тереза осталась на свободе, а почему плохо, я не буду раскрывать, иначе будет большой спойлер.

В этом небольшом произведении уместилось много значимых тем – брак без любви, преступные поступки и их последствия, родительское равнодушие, осуждение обществом. Тереза осталась на свободе, но все равно живет в «тюрьме», неся свой крест за содеянное. Жалеет ли она о том, что сделала или, наоборот, разочарована, что не довела до конца? Преступница она или жертва? Этими вопросами я задавалась на протяжении всего романа. Но однозначного ответа не будет, что часто бывает и в жизни.

История меланхолична, но для меня суховата, мне немного не хватило эмоций и более глубокого раскрытия героев. Есть ощущение недосказанности, может поэтому не смогла проникнуться историей героини. Но продолжу знакомство с автором, планирую прочитать «Клубок змей» и продолжение истории Терезы «Конец ночи».

Тема отравления нелюбимого мужа как способ освободиться совсем не нова в литературе. Однако в этом романе она заиграла новыми красками, скрупулезно разобрана на составляющие, описана и психологически обоснованна. Главная героиня - пример человека, в жизни которого все предопределено: замужество, рождение ребенка, социальное положение, отношения с окружающими. Ей нельзя выходить за рамки. Никому не интересны ее чувства, проблемы, желания. И она видит только один выход - отравить мужа. Но и в этом она такая вялая, что не доводит дело до конца.
Кстати, если поначалу муж кажется жертвой ее действий, то постепенно становится понятно, что это мнение ошибочно и он вполне себе заслуживает быть отравленным (по крайней мере, я бы отравила за то, что меня насильно разлучили с дочерью).
Почему-то книга не вызвала такого восторга, как прочитанные ранее произведения автора. Осталось скорее гнетущее послевкусие, ощущение неудовлетворенности, но читать все равно интересно.

Дорогой Франсуа, это письмо к вам - моя исповедь. Исповедь женщины.
Зачем женщине священник для исповеди? ( она может легко исповедоваться даже цветам, звёздной ночи, осени или любимой строке в книге за ширмой страницы: для неё во всём этом сокрыт какой-то тихий, нежный бог).
Его выдумал мужчина, однажды заглянувший в бездонное женское сердце: он долго смотрел в эту бездну, и бездна смотрела в него... и вдруг, бездна заговорила однажды ночью, и ему казалось, что заговорили, зашептали звёзды, листва и тени птиц, полоснувшие его тело.
Мужчина на миг отразился в этой тёмной бездне в полный рост души, и не вынес своего образа и подобия божия, который был гораздо менее цел, нежели в женщине.
Взявшись за голову, он закричал, словно увидел чудовище. Подобно безумцу, он стал отрывать от края бездны огромные камни, и, подобно Сизифу, сбрасывать их в бездну; да, он желал завалить, захламить её, чтобы никто уже, ни звёзды, ни мужчины, ни звери, не узрели этот страшный лик.
О, что только он не сбрасывал в сердце женщины! С тех пор, оно стало обителью и чистилищем, пригревшем камни с неба, осколки храма искусства, милые деревья и даже несчастных зверей.

Да, мужчины нас называют бестиями, похотливыми животными, истеричками...но прислоните ухо к женской груди, и в сердце женщины, словно в ракушке вечности, выброшенной на бледный берег тела, вы услышите синий шум созвездий и небытия, завывание раненых животных и тёмный, влажный плеск крыльев неведомых птиц.
Вы спросите: а что это за два лиловых пятнышка на женской груди? И я отвечу: это капли мужской крови...
След мужской ноги прошёлся когда-то по женской груди, нога наступила на ракушку сердца, и порезалась: и уже не важно было, кто истекал кровью: одинокое сердце на берегу, или ступня мужчины...
Но это было так давно, когда ещё тела людей были другими, тепло и тайно слитые с девственной, просиявшей роскошью мира.
С тех пор, ребёнком ли, взрослым ли, лаская рукой и губами женскую грудь, мужчина словно бы что-то смутно вспоминает, и слёзы, словно пена, проступают у него на карем завитке ресничной волны, бьющейся о женскую грудь.
Он касается губами женского соска, и узнаёт свою кровь в вечности, и тогда сосок женщины словно бы плачет мужскими слезами...

Что-то я увлеклась, простите.
Вы писали. что многие не верят в моё существование, мол, таких как я - нет, но вы ведь встречали меня, правда?
Пусть мельком, в образе молодой нервной женщины у вечернего окна в кафе с сигаретой в руках... Где вы ещё могли меня видеть?
Как и блоковскую "Незнакомку", меня можно порой увидеть в каждой загрустившей по вечности женщине, но чаще всего, в той жуткой палате, где плача и кутаясь в ночи в смирительную рубашку белой, смятой простыни, метаясь в ней, как в бреду, я на миг замираю, и смотрю на равнодушного мужа, словно на холодного врача, со своими дружками обсуждающего мои приступы, истерики - мои порывы к прекрасному, вечному: я хочу любви, тепла и понимания, я всего навсего хочу жить, и никогда, никогда не слышать за стенами в ночи этой жуткой брачной палаты, сдавленные женские стоны, не то наслаждения, не то муки - не поймёшь.
Но этого мало. Тело - всегда предатель, и женщина первая почувствовала это ещё до христианства.
Оно стонет в ночи, наслаждается... а сердце? Он свернулось жалким комочком, зажало ладонью рот, и плачет, ждёт, когда эти безумные животные возле неё на постели натешатся: ненавижу своё тело! Что мне лживые истории святых пустынников, которых искушают в пустыне и они истязают своё тело? Я то знаю, что и в этом они находят своё утончённое наслаждение, тайно вставая на сторону истязателя, помогая ему насиловать плоть.
Слышала, как в психиатрических больницах иные врачи-сладострастники по ночам насилуют хорошеньких пациенток..
Несчастные! Они ждут, знают и ждут, что вот сейчас к ним ночью войдёт... нет, не врач, но... что-то из их бреда, что-то с ветвями вместо рук, какая-то рыба с лицом ребёнка, конь Калигулы, убитый давным давно муж, тёмный, с осыпающейся с кончиков грязных пальцев, землёй, с червями в волосах ( живые волосы, как у Медузы, боже!).
Это экзистенциальное изнасилование души и тела, разве кто-то из мужчин осмелился описать в искусстве?

Мне однажды приснилось, что я - героиня романа Достоевского: Тереза Раскольникова.
Я убила своего мужа... следователем в моём сне был Флобер.
Он ходил вокруг стула, на котором я сидела, склонив голову, и вдруг, замерев у меня за спиной, крепко взялся за спинку стула, словно за мои напряжённые, тёмные крылья, и, взглянув на меня сбоку, ехидно спросил: а почему... вы не отравили себя?
Почему вы решили отравить мужа? Он то здесь причём? Знаете кто у меня сейчас сидит и слушает нас в том чуланчике за вон той дверью? Открыть его?
Подходит, открывает с глумливой улыбкою дверь: робко выходит мой мёртвый муж, опустив глаза, словно бы стыдясь того, что он мёртвый...
Боже, как я вскрикнула тогда во сне!
Внезапно изменилось сновиденье: маленькие, тонкие листочки на верхушке дерева возле скамейки, словно детские пальчики, тянулись к птицам в небе... я закрыла глаза и чувствовала на своём лице поцелуи солнца.
Оно нежно целовало в глаза: лиловые, тёплые прикосновения к глазам...это было так славно! Я словно бы видела поцелуи солнца, любимого!
ВЫ никогда не видели поцелуи солнца изнутри? Это похоже на медитативную розу Дали, только вместо розы - сердце и губы любимого: его нет, одни лишь чеширские губы: их, любимого, целиком можно взять на ладонь, как мотылька: ах, как это славно!
Так вот, когда я перевела взгляд налево, то увидела на скамейке своего мужа: он запрокинул голову на скамейке и, закрыв глаза, спал... он был похож на мертвеца.
Заглянув ему в лицо, я ужаснулась: мой муж был - Флобер!
Словно бы взглянув на меня из за угла существования и сна, он жутковато приоткрыл правый глаз, и сказал: ну что, сознаешься, или нет, почему ты меня убила?
Я ведь всё равно узнаю! Скажи лучше сама...

Франсуа, милый Франсуа! Знали бы вы, в какой муке и слезах я проснулась тогда!
И огромное вам спасибо, что вы меня тогда поняли, поняли женщину так, как сама женщина не всегда понимает себя.
Да, я задремала в здании суда. Адвокат сказал, что всё кончено, и мы можем идти...
Он открыл дверь, и по мокрым, плачущим ступенькам, я спустилась в осень и ад новой жизни: жёлтые и алые, огненные язычки листвы, послушно и насмешливо лизали мне ноги, воздух надо мной и карнизы домов...
Да, ступеньки были мокрыми... знаете, я и не думала раньше, что ноги женщины - могут плакать, что они могут вот так вот трагично моргать, что-ли, даже заикаться и трагически медлить, смотря куда-то в потухшую пустоту земли...
Франсуа, вы ведь это имели в виду? Ибо я ощутила тогда именно это.
Ах, как сейчас помню: впереди меня шли адвокат и мой отец, говоря что-то о моём выжившем муже, который сейчас лежит больной на постели и ждёт меня, и что я должна прожить с ним всю жизнь, слушаясь его..
С кем? С ним? Вот я делаю ему кофе, чувствую палящий взгляд на спине - резко оборачиваюсь: бледно опущенное лицо и взгляд в стол, тёмные ресницы ещё дрожат: глаз не видно... кажется, что кто-то смотрел тайком, уголком сердца из приоткрытой двери, и вдруг, прикрыл дверь, и бахрома тени, ресниц, жуткой лужицей пролилась под дверью, за которой случилось что-то жуткое.
Я ведь не смогла бы вынести этого взгляда: чем мне заслониться от него, если я вижу и слышу его спиною, ладонями, сердцем? Стены - призраки-соучастники моего греха, и некуда укрыться от него! Вот я наливаю ему кофе... а он спрашивает, прищурившись и дуя в стакан: сахар, добавила?
Да, да, только сахар, не бойся! Боже, да я сойду с ума в этом аду!

Читала у Достоевского в "Кроткой", что девушка не вынесла этого унижения и укоряющего взгляда мужа, и выбросилась из окна, обняв иконку.
А я? С чем мне выпрыгнуть и куда, если я в бога не верю, если себе уже не доверяю: из одного ада, в другой? А если я останусь инвалидом, он ведь будет, точно знаю, будет ухаживать за мной и мучить молчанием и взглядом своим!!
Ах, права была Цветаева: "Бог, не суди, ты не был, женщиной на земле..."
Вот придём мы к богу, если он есть, все блудницы, грешницы, самоубийцы, те, чью жизнь и сердца разрушили и изнасиловали мужчины, и что?
Посмеет ли он нас судить? Не отведёт глаз? Или же... упадёт на колени пред нами?
Мне только сейчас подумалось: мужчины создали ужасно гордого бога, по своему образу. Им даже и не может представиться такая картина на небесах.
Хотя нет: Христос целовал ноги Магдалины, если не ошибаюсь...Вот в такого бога я верю: в бога, уставшего быть богом, одинокого в своём великодушии даже среди богов, словно бы просящего у женщины прощения за что-то..

Я шла по сумрачной улочке и слушала попрёки отца, больше переживающего за карьеру свою а не за то, что его дочь - погибла, гибнет...
Помню, что вот точно также мы шли с ним вдвоём со школы, и он отчитывал меня.
Неужели он не видит, что я уже взрослая, что это не школа? Или я и правда получила двойку? Не сдала экзамен жизни? И что теперь, убить меня?
Какой сладкий и хрусткий воздух осени! Словно бы сорвала прохладное яблочко и надкусила... сочный, спелый воздух!Вот, слюнка света улыбнулась на уголке моих губ, как в детстве..
Сняла перчатку, и провожу голой рукой по мягкому, озябшему мху на стене дома... словно погладила какого-то дикого зверя.
Вот так бы вся разделась, сняла с белой ладони тела перчатку одежды, и погладила шёрстку ночи, зеленоватый мох осенних звёзд... Или ещё лучше: прильнула бы всей бледной и тёплой ладонью тела в ночи к лицу удивлённого прохожего... а потом бы упала на землю, ладонью в лужи и звёзды, и разбрызгала бы звёзды по удивлённым и скорбным лицам домов и прохожих! В кровь и звёзды разбила б ладонь!

Как страшно возвращаться к мужу... мне кажется, это я умерла, а не он.
Вот, меня не впустили на небо, прогнали бесприютную, голую, озябшую душу обратно на землю... Может, ад придумали несчастные, замученные души на земле, осознавшие, что кроме земли и жизни - ничего больше нет, что рай - это радужно вспыхнувшая паутинка в уголке окна в сумрачной комнатке, что ад - это бредящий, насилуемый пауком мотылёк, всё в той же комнате.
Ад - это жизнь, поднявшая руки к лицу ужаснувшаяся жизнь, осознавшая, что ад - это невозможность быть не только с другим, но и невозможность быть другими: ад просто придумали, чтобы не так уж больно было жить, мол: есть и ещё хуже жизнь!
Ах, что это за запах в ночи? Какой-то знакомый запах, словно нежный пёс, тепло лизнул мне ладонь и щёку... да, это хризантема!
Помню, в раю детства, мы шли с Аней по саду, что-то шептали и пели цветы на ветру, и мы говорили о чём-то трогательном, об исповеди и сладостной лёгкости после неё... мы тогда были так чисты, мир казался большим и прекрасным: разве я знала, что он - безумно мал для и тесен для сердца? Что первая брачная ночь - похожа на убийство и мерзость: кровавая простыня, дрожащая рука, ощупывающая - жива ли я?
Да мертва, мертва я, не бойся! Продолжай, ха-ха! Что, не нравится? А если жизнь человека мертва? Разве не некрофилия нравственная вот так ласкать и целовать это холодное, словно бы отвернувшуюся к звёздам, сердце, тело?

Как это странно... мы тогда с Анечкой любовались вот этим мигающим нам листком на ветру: нам подмигивал ангел, и вот, сейчас, идя к мужу, я смотрю на этот же мигающий лист, и он мне... кажется адом: так дрожит заалевший лист сердца в ночи...
И что мне ему сказать? Но разве можно, душу рассказать? Если бы начать, то стоило бы начать вон с того листка на ветру, или с самого детства, как мы с Аней, упав в траву, смотрели на проплывающие облака: вон то облако похоже на крылатую женщину, видишь?

• Вижу...но оно почему-то превращается в зверя. Я поздно взглянула?

Разве он поймёт всё это? Поймёт эту стену, к которой прижаты женские сердца? Разве для измены нужен мужчина? Другой? Глупцы!
Да и не поймёт он ничего: мужчины понимают и видят лишь верою Фомы: ему нужно персты вложить в раны, он видит лишь контуры чувств, ветви чувств, но не их междустрочие, не те звёздные и карие бездны, что ворочаются на ветру между ними!
Франсуа, мой милый Франсуа... как же вы поняли меня тогда, женщину - поняли!
Интересно, почему такие книги как ваша, отцы не дарят мальчикам подросткам, как многие матери подзывая к себе дочку однажды вечером, говорят, протягивая ей книгу: милая, возьми эту книгу, это о нас, женщинах, о нашем теле...
Почему о душе женщины, мужчины не читают книг в юности, не читают о женском кровотечении сердца, его метаниях на влажной постели возле бьющего в окошко осенней веточки?
Когда же наконец осознают, что это - преступление такое же, как не подготовленным допустить человека на предприятие за пульт управления, доверив множество жизней, или во время беременности, женщина, занимаясь всем чем угодно на досуге, не берёт в руки книгу о воспитании детей, и получается ад: детей не понимают, не слышат и бьют, а мужчины - не понимают, не видят женской души, относясь к женщине как средневековые фанатики на востоке, отрицая наличие души в женщине.

Что-то я разнервничалась и отвлеклась, простите.
Дорогой Франсуа, ещё я вам хочу сказать, как тонко вы поняли тогда мои чувства.
Помните, вы написали о том, как я голой рукой касалась мха на тусклых стенах домов, и потом, через несколько страниц, написали, как бы между прочим, - о, мужчины этого даже и не заметят, ручаюсь!, - что, садясь в экипаж, мне понравился запах прелой кожи, свойственной старым экипажам.
Ах, как это хорошо и точно! Мох, старый экипаж, прелая кожа... словно прелый, осенний лист.
Это ведь любование саморазрушением, тлением жизни...
Весь мир - вдруг разом изменился, осунулся, постарел - умер, и молодая душа словно бы выскользнула из мира, как из тела.Так призрак приходит на могилу, и, падая на колени сложенных крыльев, грустно проводит рукой по мху и траве на могилке... он что-то сейчас вспомнит, поймёт, как этот мох связан с чем-то до боли родным на земле..
И почему люди боятся призраков на кладбище? Разве они не понимают их горя и растерянности экзистенциальной... не провала в памяти, но провала в существовании?
Это призракам нужно бояться людей, слепых, в своём метафизическом эгоизме, видящих лишь своё существование и страдание.

Кстати, Франсуа, знаете что меня несколько смутило?
Ваша тонкая аллюзия на Бовари. Я даже чуточку покраснела от боли и стыда, когда читала об этом.
В романе Флобера, Эмма с любовником сидят на сельскохозяйственной выставке, и, под звуки свиного визга, запаха навоза и плотоядных смешков и замечаний буржуа, нежным шёпотом говорят о любви: все эти ласковые слова обесценивались, окрашивались в нечто животное.
И вот, вы описываете страсть моего мужа, Бернара, "уходящего в наслаждение, как те очаровательные поросята, на которых забавно смотреть, когда они хрюкая от удовольствия, бросаются к корыту..."
Ах, да, да, именно так: я стала для него этим корытом!
Как это мерзко...он, как и многие мужчины, морально осуждая среди бела дня некую мерзость в обществе, искусстве, политике, среди темноты, когда он не видит себя, словно вор и убийца, даёт волю своей похоти и мерзости, равной всему тому, что он только что осуждал!
Франсуа! Знали бы вы что он делал со мной в темноте первое время после брака!
Сказать ли вам? Он брал... да, брал своё любимое ружьё - о, как я его ненавижу: у мужчин прямо какое-то сладострастное, языческое поклонение этому символу смерти!, - и... держал его "там", у меня между ног, и смеялся, наслаждаясь своей добычей и этими безумными ласками: так охотник подходит к раненому, трепещущему на земле зверю, и наслаждается своей властью, прикладывает ствол ружья к его лбу, смотрит в его тёмные, молящие глаза, и медлит, медлит...

Часто, когда он в ночи овладевал мною, он вдруг замирал, ошалело смотря на меня: я была словно не с ним, а на каком-то другом берегу существования и ночи, подобно неприкаянной душе, наблюдая за тем, как этот зверь терзает то, что когда-то было мной...
Знаете, что странно, Франсуа? Эти чувства стали ко мне приходить даже днём: я курила у окна, и какой-то стройный, чистый холодок был во мне, я ощущала себя круглой тишиной далёкого света, луной, грустно несущейся среди облаков и тёмных ветвей, холодно и безучастно смотря на этот странный, страшный мир, боясь к нему приблизиться ближе.
А я ведь просто хотела убежища, тишины сердца,невесомо сверкнувшей на миг точки опоры существования..
Женщины так часто чувствуют эту потребность укрыться от экзистенциального наплыва разъятого мира, грозящего своей тёмной волной унести её сердце и жизнь.
Мужчина этого не чувствует, разве что... в искусстве, когда сам пишет, творит, руками лаская совсем тёплые, девственные слова... ах, если бы художники любили женщину так, как они любят свои слова! Они ведь как ангелы, сначала касаются сверкнувшей, прозрачной кожи слова, и тут же, через миг - его тёплого сердца, бьющегося вне времени и пространства.
Мы тоже так можем... но, в любви: оно наше искусство. А значит, мы это чувствуем обнажённо, всегда.
Да, каюсь, я ошиблась тогда: на миг эта тлеющая точка сверкнула мне в браке..

Мне снился странный сон: женщины были заключены в тюрьму, они страдали и мучились, по ночам прислоняясь сердцем к синеве и луне за окошком... они томились по свободе и вечности.
А за окном гуляли... нет, летали в тёмном воздухе крылатые, счастливые женщины.
Невозможно было смотреть на эти бесконечные, тёмные соты окон, небоскрёбов тюрьмы, с прижатыми к ним сердцами, ладонями, лицами...
Но это было не самое страшное: в этой тюрьме не было надзирателей, она была пуста, и по одиноким коридорам бегали кошки, летали ласточки... камеры тоже не были заперты.
Эта тюрьма называлась - брак.
Быть может, человек умирает в жизни несколько раз, и вся его трагедия - что он не замечает этого.
Сначала в человеке умирает ребёнок, затем - детство: он лишается грозовых корней, корней ветра, слепо шарящих в небе и чуде жизни.
Потом, на миг, человеку даётся последний шанс: всё это воскресает для него во влюблённости: любимый человек для него чудо и тайна, роскошь небесная и весна чувства, лиловая капéль его ноготков на твоих губах.
Но скоро, всё это умирает, и муж любит не жену, а друзей, охоту, скучную болтовню о деньгах: в нём умирает человек.

Это похоже на абсурд: в нём умирает человек, любимый, ребёнок... а во мне - зарождается ребёнок, человек...
А для чего? Вы не писали об этом - я как сейчас помню: подошла вечером к зеркалу, включила тусклый свет на столике, заголила живот... такой круглый и гладкий - словно держишь луну в ладонях.
Я боялась его - об был похож на заблудившийся горб.
Это Он проник в меня, и пожирает, ласкает меня изнутри! Я взяла в его ящике револьвер и приложила к своему животу: мысленно - к виску ребёнка... я почувствовала, как он толкнулся внутри, пошевелился: мне представилось, что он ручкой в слепом ужасе желает отвести дуло револьвера... Я упала на колени, заплакала, поднесла было револьвер ко рту, и... с отвращением и криком отбросила его от себя.

Я ехала в поезде и передо мной, синими страницами окон пролистывалась моя жизнь.
Я казалась себе Анной Карениной, которая бросилась под поезд, но... её тело вдруг стало блаженно-прозрачным, пройдя сквозь стены поезда, и Анна оказалась внутри, сидя рядом с каким-то маленьким мужичком, почти карликом с горбом, что-то с улыбкою говорящего ей с русским акцентом об отмщении.
Умереть было нельзя: смерть отменили, приговорив душу к жизни.
Откинувшись назад, я закрыла глаза и думала об Анечке...
Мы с нею - в вечернем парке на скамейке, её лицо покоится на моих коленях: самый нежный вес в мире - лицо милого тебе человека на коленях: это почти вес ребёнка: вот, она целует правую коленочку мне... гладит её, говоря о своём милом Жане...
Почему это? За что? Откуда в её религиозном, постном сердечке, словно из камня, пробился и огненно расцвёл цветок любви? Почему она в раю счастья, а я - в аду?
Теперь она моя невестка... меня просят, чтобы я воспрепятствовала её страсти: у неё может сложиться хорошая партия, выгодней...

Боже, как я её любила и ненавидела тогда! Любила - наше общее детство, сердца, упавшие в траву и мечты... а ненавидела... наверно, себя.
Мне хотелось видеть на своих коленях сердце и лицо любимого.
Да, я тогда решилась разлучить её с любимым! Раз я в аду, то и она пускай будет в аду!!
Боже, какая гадость! Может, в мире есть некий одинокий и несчастный бог, без любви, без милой своей... и потому он мстит всем нам, "любя" нас до ада и смерти?
Раньше родители принуждали детей к искусственным бракам, партиям.. а теперь? А теперь ещё хуже! Эта ложная свобода выбора, константа патриархального диктата, нашла убежище в нашем сознании, морали, и вот мы уже продаём, предаём себя с радостью, не живя собой, а живя обычаем, культом времени, корысти, слепой жадностью утробных ощущений... а потом страдаем и плачем без любви.

Франсуа, милый Франсуа, разве мужчины не видят, что женщина беременна сердцем с юности, и её роды - любовь, проходят в муке, совсем иной, нежели у мужчин: женщина умирает и воскресает в любви, помня о прошлой жизни, жизнях!
Ах, какой гений любви дремлет во мне, во многих женщинах!
Это же преступление, убивать и держать в заключении его, подобно Тассо. Он сойдёт с ума и сделает что-то жуткое!
( Сердце женщины - пророк, оно зачастую просто желает дать в сжатом виде - как я моему Бернару, - мужчине то, к чему он стремится: в пустоту, темноту: это пощёчина будущего, его самого)
Это как отрубить руки Рафаэлю!
Боже, как бы я могла полюбить! Как могли бы полюбить многие женщины, в ком томится поруганный гений любви.
Это одинокие, грустные женщины, или несчастные в браке, даже иные монахини, женщины инвалиды... Милые мои, я знаю, что в вас дремлет и тлеет любовь, равная лучшим страницам Грозового перевала, Шекспира, Карениной!

Я сейчас думаю о последних словах Анны Карениной... кстати, вы ведь намеренно, словно в злом зеркале, поменяли нас местами с ней? Думаете, Аня, эта кроткая Китти, будет счастлива в своём браке? Скажу вам по секрету, как женщина: одни женщины от нелюбимого мужчины делают аборт, убивая ребёнка, а значит чуточку, спиритуалистически и его, а другие - убивают в себе женщину, оскопляют в себе женщину, живя её ущербной и бескрылой хромающей частью, всецело растворяясь в быте, жертвуя бытием.
Так вот, Каренина шептала: я хочу любви, а её нет...
Это ведь... слова обвинения жизни и высшего бунта. Она это сказала так, как отрицают бога, продолжая ещё мучительно верить в небо и рай.
В мире и правда очень мало любви, она - как награбленное у простых людей сокровища буржуа.
И что им делать? Почему они видят роскошь экзотических пейзажей чувств, не имея зачастую таланта их ощутить и коснуться их в своих холостых "путешествиях"? А какие бы поэмы чувств написали сердца обездоленных любовью!

Я думаю о Карениной, как ей перед смертью стали мерзки обои, люди на перроне... весь мир истлел и сжался у её ног огненным кольцом: некуда больше пятиться сердцу!
А мне вот так вот, с этим взором ада, мужа, жить на осыпающемся клочочке скалы, на ошмётке мира и вечности, как писал с восторгом Достоевский в Пин?
Он и этому был бы рад, ха-ха! Понял ли он, какой экзистенциальный образ, равный Прометею, он создал? Да в таком человеке умрёт и бог и мир и даже ангелы бесприютные будут вместо коршунов клевать его кровоточащее сердце!
А знаете... Достоевский легко бы во мне мог разглядеть инфернальницу самого высшего порядка, ту самую, которую предвидели Ницше, Блок, Гумилёв...
Как и многие женщины, я была запряжённым Пегасом. Есть женщины для брака и семьи, и это прекрасно, но есть женщины, чьи сердца - по волнам прочь: они томятся по высшей любви и творчеству духа.

Интересно, мог ли кто-то подумать, что из под пера католического писателя выйдет идеальный манифест феминизма? Хотя, из под пера православного Достоевского вышли же страницы такого сомнения в боге, пред которыми преклонились Ницше и Сартр.
И почему Сартр так нападал на меня, точнее, на ваш роман? Он писал, что вы, словно бог, вмешиваетесь в текст и лишаете героев свободы воли, навязываете им судьбу...
Думаю, что Симона де Бовуар высказала ему пару ласковых по этому поводу. Да он в конце жизни несколько иначе уже говорил обо мне...
Ну да, вы подчас подобно совести - этому инстинкту бога: как это по русски!, - вмешивались в текст, смутно говорили во мне, потом, со мной, и тут же, блаженно-легко и светло, покидали меня, и я это чувствовала, и говорили с моим мужем и Аней... смотрели на них то из цветов моего детства, то с сияющей высоты.
Такое шелковистое течение времени, пространства, я видела лишь в старых французских фильмах: солнечные вспышки памяти, возле несущегося в отражении окна поезда прозрачного и тёплого пейзажа...

Ах, я порой ощущала в себе полыхание сердец и судеб Медеи, Карениной, Марии Терезы и Ванды Дунаевой, Настасьи Филипповны и Кэти из Грозового перевала.. но огненные крылья любви - хлестали не небо, с вересковым посверком звёздной ночи, а меня, обуреваемую томлением, моё сексуальное одиночество.
Открыть ли вам тайну, Франсуа? Я ведь... испытывала к Ане более нежное чувство, чем просто дружба.
Да, я любила её, но... в этой запретной любви было нечто цветаевское, почти бесполое, чистое.
Иной раз женщине важно полюбить не столько человека, сколько тепло зажмурившуюся улыбку цветущих, сорвавшихся с места пространств, что текут сквозь человека вот в этот миг вот этим стихом, той дышащей звездой на краешке облака, лиловым кипением сирени сосков на груди...
Разве мужчина поймёт весь этот пантеизм женской любви? Поймёт, что ей мало любить лишь своим телом, одним лишь полом, одно лишь тело? Она хочет любить, как бог - целый мир, целым миром!
Разве он поймёт, что иным преступлением, безумием поступка, женщина стремится бессознательно раскачать судьбу, словно лодку, быть может даже к гибели своей и даже чужой, лишь бы сохранить чистоту и девственность некой истины в сердце и в мире?
Да что там! В сердце женщины есть такая бездна, полыхающая, которая словно бы желает сокрушить и наказать этот безумный мужской мир, где даже бог - мужчина.
Ничего: в пустоте неба, на руинах мира, она родит новую, лучшую жизнь. Этого апокалиптического инстинкта с ощущением того, что в ней есть нечто, что может восполнить жизнь, искупить, нет у мужчины, способного лишь разрушать.

Я сейчас докуриваю сигарету...хочется вас поблагодарить в конце письма отдельно за две вещи: за совершенно изумительное, толстовское описание в детской кроватке, "на одеяльце двух крошечных кулачков", - ах, вы ведь знали, что было тогда зажато у меня в кулаке, с чем я в ночи подошла к моей милой Мари! - вся жизнь была тогда зажата в руке - жизнь вздохнула и сузилась перед глазами, весь мир теперь был в этих кулачках на кроватке...
И вторая вещь: Франсуа, спасибо вам за это понимание женского одиночества и танец женской руки, словно бы одетой в полупрозрачную ночную сорочку сигаретного дыма: танцует на карнизе стола, как лунатик - коленочки фаланг указательного и среднего пальца, нежно оголились...
Вы писали, что не знаете, кто выйдет из меня: грешница или святая?
Хотя, из грешниц порой и бывают святые.. но толпе такое нравится лишь в святых книгах, не в жизни.
Скажу лишь одно - во мне есть и то и другое, и ваш мужской, тёплый голос на моём левом плече, был моим ангелом хранителем: такому голосу и флирту с голосом, всезнающим, нежным и верным, была бы рада любая женщина.
Я только с одним не могу согласиться: вы написали ещё два романа обо мне. Зачем? Вы ведь знаете, что это уже не я?

Вот, я докурила, закрыла лиловый томик Бодлера, заложив закладку - цветок хризантемы, на страничке с "Прохожей" ( интересно, думал ли Блок об этом стихе, когда писал свою "Незнакомку"?).
Смотрю на поток людей, идущих мимо вечернего кафе, и думаю об Анне Пироговой, что бросилась под поезд: с неё Толстой писал Анну Каренину.
Думаю и о кроткой Бланш, в 1906 г. отравившей своего мужа: он выжил, но её судили за подделку рецепта.
Вы ведь с неё меня писали?
Но ведь я - существую. Я есть во многих женщинах.
Помните, как Анна Каренина, бросившись под поезд, почувствовала, как её, подобно волне, подхватило что-то огромное, тёмное, и понесло куда-то?
Боже, какую мгновенно-яркую, до блаженства и слепоты существования, свободу и лёгкость она ощутила тогда!
Это же я ощущаю и сейчас, окунаясь в людской поток на вечерней улице.
Где я окажусь? В России, Франции, Америке, Англии? Кем я окажусь? Грешницей? Святой? Нежной матерью?
Флобер писал: Мадам Бовари - это я. Если не ошибаюсь, и вы в одном из писем сказали: Тереза Дескейру - это я.
А значит, кем я буду, зависит от женщины и чуточку от мужчин.

С любовью, ваша Тереза Де... нет, отныне я возвращаю себе фамилию матери: Ларок! Есть в этом что-то стройное, крепкое, как скала над полыхающей бездной!

Очень сложные отношения у меня сложились с этой книгой. И, честно говоря, виноваты тут, кажется, все стороны (и даже тот, кто писал аннотацию).

Основная проблема в этой книге для меня – её предсказуемость и, как следствие, серая скука на протяжении всего чтения, хотя всё-таки я упорно делала попытки покопаться в характерах (и душах) множества героев. Буквально: Брижит Пиан – будет вмешиваться в жизни всех людей вокруг, а в конце своей жизни раскается и поймет, что надо было всего-навсего любить. Вот, собственно, и все, что будет в этой истории.
Поначалу мне казалось, что не может быть все настолько просто и очевидно – наверняка найдется множество спорных моментов, неоднозначных ситуаций и поступков. Но, увы, все шло «по линейке» и никуда не сворачивало. Всё было слишком прямо и просто, будто на «черное и белое» разделено, и, как бы умышленно не демонизировал автор свою героиню, в итоге абсолютным лицемерным злом она так и не стала. В стремлении написать реалистичную историю Мориак лучшего всего показал простых людей и выпятил всех их недостатки, а там героям сложно сочувствовать даже если задаться такой целью. В отдельных моментах эта книга может быть прекрасной, но гармонии нет и не будет. Зато можно найти гармонию в собственных мыслях, этого автор не запрещает.
Сама идея книги – скажем так, о невмешательстве в жизнь других – мне очень нравится: люди сами должны делать свой выбор в жизни и нести за него ответственность. Тем не менее, чей-то совет (не единоличное решение, а именно совет) – это всё-таки «бесплатно» и позиция «я не буду слушать чужое мнение» тоже может быть чревата множеством проблем. А ставить перед собой ложные выборы (в данном случае, или всегла всё решать самой или позволить это делать другим) я не хочу не буду, но тут могу ошибаться и превратно понять автора. История хороша также тем, что вызывает эмоции и спор сначала автором, потом с тем, кому ты расскажешь об этой книге, а потом и вовсе с самим собой. И пусть в моем случае спор состоялся в не самое приятнее время моей жизни, от него я получила невероятное удовольствие.

Хоть я люблю бухтеть, но всё же Мориак мне понравился тем, что его главная героиня, Брижит Пиан, редко показывалась на протяжении всей истории, но невидимыми сетями сковывала любое движение окружающих людей, любое их действие, словно бы они находились под постоянным наблюдением неуловимой (и неумолимой) госпожи. Этот образ автору действительно удался, и Брижит затмила собой всех остальных. Да и, что уж таить, написана книга великолепно: пусть сюжет мне не пришелся по душе, но такой красивой серой скуки ещё поискать надо.

С Франсуа Мориаком ни в коем случае не прощаюсь, нам явно стоит познакомиться поближе.

Психологи, специалисты по детско-родительским отношениям, часто пишут о том, что материнская любовь должна быть безусловной, что порой она может причинить непоправимый вред ребенку, если лишена разумного начала, или заместительная, или излишне требовательная и т. п. А что делать, если мама тебя совсем не любит?! Совсем… Вот такую безотрадную ситуацию рисует Ф. Мориак.

Снова, как и в большинстве его произведений, в центре повествования неоднозначная натура. Героиня, вчерашняя сиделка Поль Галеас, выбившаяся «из грязи в князи», сумевшая породниться с семьей аристократов, горько раскаивается и страдает от того, что «продалась из тщеславия и так обманута!», что ее «преступная глупость» «непоправимо смяла ее судьбу». Она одновременно и преступница, и жертва.

Ей ненавистен ее слабоумный муж, а еще больше – отстающий в развитии сын. Он для нее просто «мартышка», «заморыш», вызывающий брезгливость и отвращение. Она не замечает прекрасных «огромных, бархатистых» глаз мальчика, его начитанности, тонкой натуры, ее не трогают его страдания и горести. Где же та материнская любовь, которая творит чудеса? Или хотя бы элементарное сострадание? Поль груба и эгоистична, ее занимает лишь вечный поединок со свекровью, «междоусобная война, никогда не затихавшая в доме». Но ведь в этой войне не бывает победителей! Потому столь трагичен финал, потому столь закономерна судьба героини, когда для нее приходит время платить по счетам.

В чужом доме, в доме учителя, которого мальчик видит впервые, ему становится теплее в отсутствие матери! Ребёнок, слывущий в родной семье кретином, оказывается сообразительным, умеющим выразительно читать. А «красный» учитель, пробудивший в нем искру счастья и надежды, с лёгкостью отказывается от своего «особенного» ученика, прикрываясь доводами о невозможности контактировать с классово чуждыми элементами. «Классовая борьба» оказывается важнее человеческой судьбы! Нет, конечно, бездушный учитель не успел «приручить» малыша, чтобы потом быть за него «в ответе». Но ведь «пригрел его как-то вечером, а наутро выгнал, словно бродячего пса, которого впускают в дом лишь на минуту». «Где же в этом жестоком мире живёт бог? Где он оставил хоть какой-нибудь след?» – размышляет маленький Гийу. И не находит ответа. Грустно и больно…

Именно аннотация, с которой я не согласна, подтолкнула меня написать рецензию к этому, только что прочитанному роману. Аннотация такова: "Фарисейка" - роман о заблуждениях и прозрении властной и жестокой госпожи Брижит Пиан. Она вероломно вмешивается в судьбы окружающих ее людей, прикрываясь благими намерениями. Лишь раскаявшись, она понимает, что главное в жизни - это любовь, благословенный дар, спасающий душу.

На мой взгляд, главная героиня вовсе не она, а рассказчик, но это дело вкуса. Рассказчик считает мачеху лицемеркой, хотя и сам не слишком искренен. А вот Брижит вовсе не "прикрывается благими намерениями", она искренне верит, что творит Добро. А то, что она кует людям "счастье" на их головах, да и счастье это не каждому годится - это другой вопрос. И не было бы ничего уж ужасного в ее поступках, если бы герои вокруг нее не были столь слабохарактерными. То, что для нее любовь - важная составляющая жизни, видно с самого начала романа: героиня завидует всем, кто влюблен, всем, кто пытается создать семью. И она им как бы одной рукой помогает, а другой рукой - разрушает, чтобы перед своей собственной душой остаться чистой. И ведь ей удалось создать собственную семью, но она чувствует, что ее супруг продолжает любить погибшую жену - и многие годы борется с этой тенью. Но бороться с мертвыми - вдвое трудней. чем с живыми. Память оставляет только хорошее о тех. кого мы когда-то любили...
Фарисейка эта - очень сложный образ, сформированный именно искренней любовью героини к Богу.
Это женщина, которая ложным образом поняла свое призвание. Поэтому автор дает ей в конце жизни понимание, чего она, собственно, всегда хотела. Но дав ей это одной рукой, второй - Мориак отнимает ее счастье, ибо автор произведения - Бог в своем художественном мире.
Очень противоречивы и образы "молодых" в романе. Кто из них испорчен больше, кто меньше - не сразу и поймешь. Для каждого его жизнь становится чистилищем, никому из них автор не дает Рая на земле. Есть в романе и герои, чья жизненная позиция Мориаку откровенно враждебна, но и их верующий писатель не судит наотмашь. Неудивительно, что ортодоксальная церковь возмущалась романами Мориака. Никакой назидательности, никаких пугалок адом. Мудрое размышление о сложностях жизни, о том, что все мы не безгрешны.

Хорошая книга, интересный сюжет с запоминающимися героями и яркими описаниями  событий. Для кого-то эта книга может казаться немного скучной, но она не теряет остроты до самом конца. Отлично подходит для читателя, который ищет что-то более сложное и глубокое, чем просто развлекательное чтение, но и не хочет брать произведения с большим объемом.

К книге и сюжету у меня есть пару вопросов, но я думаю они незначительны... Главное — мне очень понравилась сама Тереза.) У нее какой-то особо запоминающийся образ.