Яблоневый цвет

Отличный сборник рассказов. Жизненный. Здесь изображено революционное и постреволюционное общество - не цари, не графы с графинями, а низшие слои общества - крестьяне, мелкие хозяйчики, то, о ком так мало говорят и кто безмолвно существовал на протяжение сотен лет. Вот теперь они неожиданно оказались со своим устаревшим мировоззрением в новом прогрессивном строе, бесклассовом обществе, правила которого они пока что не могут понять.

Много слышала, что в СССР люди были более склонны помогать друг другу, не зазорно было подойти к человеку на улице, ключи от квартир прятали под дверной коврик, тунеядство и спекуляция считались и вовсе преступлением, национальность не имела значения. Здесь же мы видим то общество, которое оставил после себя царизм – мешок муки дороже жизни, а трудиться считается чем-то зазорным и недостойным, всюду обман и поиск наживы. В этих рассказах нет места юмору, как у того же Аверченко, но и не скажешь, что написано уныло. Последний рассказ «Чёрные лепёшки» - он менее всего отражает главный мотив сборника, он больше о человеческих отношениях, но почему-то именно его названием окрестили весь сборник.

Мне же больше всего понравился рассказ «Яблоневый цвет». О, как же он красноречив! До чего же доведён бывает человек, когда он в искренней помощи ищет подвох и сам, понимая, что собирается поступить совсем уж неприлично, всё же прячет глаза, крестится, но не может устоять перед соблазном денежной выгоды.

Эти словесные этюды – они о разном, о людях, о жизни, о непонимании, почему пришли новые порядки, по какому такому праву запрещено то, что раньше разрешалось? В чтении такой литературы очень важен контекст и понимание исторического прошлого. Это рассказы о наследии феодально-капиталистического строя России. Безграмотный, отдалённый от культуры, нищий люд – он здесь описан без прикрас. Вот то общество, которое будет перевоспитано и совершит такой гигантский рывок в науке, искусстве, политике, на поле боя в конце концов. Для современного читателя здесь не хватает предисловия, где бы был описан экскурс в историю.

Недостаток многих детских писателей состоит в том, что они думают, что дети мыслят своими детскими, несерьезными и примитивными категориями.Соответственно и стиль их произведений соответственный – несерьезный и несколько дурашливый. Не правы они в корне! Как будто сами детьми не были! Я совершенно ответственно заявляю - дети, начиная где-то с шести лет (аможет и раньше) считают себя взрослыми и мыслят вполне себе взрослыми категориями. Неправда и то, что детство это такая страна любви и счастья,хотя и сам я в своих отзывах не раз педалировал эту концепцию. Я был неправ. Каюсь. Эта книга изменила мое мнение. У ребенка тоже много бед,неприятностей, позорных явлений и прочих несчастий. Может быть даже больше,чем у взрослых. Не верите? А почитайте эту книгу. Вы спросите, почему же мы все думаем, что детство- самая счастливая пора? Вопрос сложный- ответ простой: жизненная круговерть всегда напоминает каламутную грязную лужу.Это как ты заходишь в пруд с чистой водой и илистым дном и начинаешь баловаться там с друзьями. Потом вы выходите и вода постепенно вновь становится прозрачной. Так и наша память – вся каламуть уходит восвояси и остается лишь чистая, как слеза ребенка, родниковая вода наших воспоминаний. Просто замечательный роман Романова (звиняйте за каламбур). Ранее я читал у него лишь искрометные сатирические рассказы. А здесь такое же повествование о детстве, где тоже много и смешного и грустного. Плюс замечательное исполнение Терновского. Горячо рекомендую!

Довольно часто среди книг, по той или иной причине оставшихся за пределами "большой литературы", обнаруживаются редкие сокровища - ну или просто мне везет. В этот раз повезло не слишком. Одно только имя писателя еще до знакомства с любым из написанных им текстов отчего-то будило во мне ассоциации с патриархальной дореволюционной жизнью, церковными праздниками, чем-то таким, что напомнило бы "Лето Господне" Ивана Шмелева, одну из самых красивых и печальных книг в моей жизни.

На этот раз ассоциации увели не туда. Нет, что-то общее, конечно, есть: в повести "Детство", с которой я начну, перед нами через смену сезонов - от зимы к осени - и последовательность церковных праздников разворачивается последний беззаботный год из жизни мальчика неопределенного возраста (сначала кажется, что ему лет пять, потом - и это неожиданно - что как минимум десять, а то и двенадцать), глазами которого мы видим семейный распорядок дня в разное время года, забавные и не очень привычки домочадцев, чудачества дяди, строгость крестной, незаметную и непрестанную жертвенную заботливость матери. Красивы сцены природы, а интерьеры родительского дома описаны так тщательно и с любовью, что при чтении пришлось остановиться и вспомнить о том, что и в моей жизни был дом, нет, квартира, пусть и сто с лишним лет спустя, и тоже стоял в ней сервант с посудой, которую доставали только по праздникам, и на полу лежал ковер квадратиками, и за стеклянной дверью зала в темноте зимой так таинственно и жутко мелькали отблески уличных фонарей, и волшебно сияла елка, и так же, как рассказчику с его сестренкой Катей, хотелось спрятаться где-нибудь в креслах "среди больших" и не дышать. Но все это камерное, лирическое, кому-то близкое, а кому-то нет. Чего-то большего же в этой книге мне найти не удалось. Читаешь - и кажется, будто все это было у других писателей, предшественников и современников автора, причем, вероятнее всего, лучше.

Отдельное недоумение вызывают "грехи" юного рассказчика, описанные на фоне наблюдения за жизнью двух старших братьев - порочного ветреника Сережи и мрачного толстовца Вани. Не рановато ли все это для мальчика, в начале книги почитавшего за лучшее развлечение прятки за печкой в обществе младшей сестры, да и вообще неразлучно с этой сестрой находившегося? Или, быть может, в книге на самом деле проходит не год?.. Но никаких указаний в тексте на это нет, напротив, сказано обратное. Известно, что автор писал повесть очень юным, чуть ли не в гимназии; видимо, по какой-то причине он наделил маленького героя своими более поздними переживаниями. И это довольно странно.

Рассказы депрессивны. Заглавный, давший название сборнику, заставляет воспользоваться словом "жалкий", хоть это и не самое любимое из моих слов. Жалки в нем отчего-то все - и съемщик дачи, и старушка, сама стеснявшаяся своей внезапно проснувшейся алчности, и "злодей", который взялся обстряпать для нее неприятное делишко. И неясно, кому все это адресовано. Те, на кого направлена сформулированная подобным образом мораль, таких рассказов читать не станут, ну а те, кто читает, вряд ли поступят так же, как их герои.

С творчеством советского писателя Пантелеймона Романова я познакомилась не так давно, и оно согрело мою душу и с первых слов. Читаю я пока только рассказы, его повесть "Детство" в планах. Есть такие истории, в которым хочется подготовится. Его рассказы покорили меня своей обычностью и отсутствием, на первый взгляд, четкой авторской позиции. Складывается впечатление, будто автор равнодушен к тому, что описывает. Но на самом деле Пантелеймон Романов предоставляет возможность судить или миловать героев читателю. Поражает простота слога, которым описываются весьма щекотливый ситуации (особенно касается рассказов, где ведущая тема - любовь). Так же нельзя не отметить умение автора увидеть сущность потребностей жизни и передать их одним точным словом. Пословица "что написано пером, того не вырубишь топором" здесь как раз к месту. Каждое слово на своем месте: ничего не хочется изменить, переставить. Все так, как оно есть. Нравится нам это или нет. Повторюсь, автор не навязывает своей точки зрения на различные бытовые ситуации. Читатель сам вправе разобраться в том, что происходило в 20-е годы современности писателя и что не теряет актуальности в наши дни.
Если вы устали от "больших литературных форм", хотите расслабиться, почитать что-то легкое, погрузиться в жизнь, рассмотреть её сокровенный смысл - возьмите любой рассказ Пантелеймона Романова (лично я начала с рассказа "Без черемухи"). Да, в них не описаны глобальные проблемы революционной эпохи, в них нет приговоров и осуждений. Но глубина знания людей и вещей, возможность посмотреть на то, что многие привыкли не замечать, притягивает в этих рассказах. Главное, они помогают понять не только эпоху, но и себя. В его рассказах есть место "смеху до слез" и щемящей сердце грусти. Его миниатюрами невозможно надышаться.
В то время, как ведущие писатели и поэты пытались запечатлеть сиюминутную злободневность, Пантелеймон Сергеевич собрал все мелочи и выставил жизнь "как она есть". Как и все Романов чувствовал неизбежность перемен, движение истории. "Но ведь самое главное, наверное, понять, от чего в эпоху всеобщей ломки ни при каких обстоятельствах нельзя отказаться, чего нельзя предать". И Пантелеймон Романов будто останавливает время, чтобы хорошо над всем подумать и в неравной гонки за временем, не растерять все лучшее, что в нас есть.
Удивительно, но сегодня, спустя более полувека, рассказы Пантелеймона Романова не чуть не утратили своей новизны. Возможно, в скором времени, о нем снова заговорят как о человеке, которому "доступна вся мысленная палитра чувств и эмоций".

©, Алексей ИВИН, автор, 2012 г.

\

СКРОМНО И С ДОСТОИНСТВОМ

Извините корявую фразу, но от иных рассказов Пантелеймона Романова так и кажется, что словарный запас автора ровно 40 слов. Но эти 40 слов он расставляет так точно, просто, правильно, что русские картины, сцены, диалоги предстают явно, как на ладони, клишированно. Он в немногих банальных словах представляет отечественные картины, которые вызывают смех сквозь слезы и печаль пуще гоголевских. Потому что, в отличие от Гоголя, у П. Романова нет иллюзий в вере: вот, мол, свиные рыла вместо лиц изобразил, но Бог терпит, есть еще покаяние, преображение.

И мне стало понятно, из-за чего возник конфликт между ним, автором романа под названием «Русь», и В.В. Маяковским. Пантелеймон Романов на дух не переносил крикливость, хамство, выпячивание заслуг и зазнайство; он не только тихий, а местами прямо кроткий человек и литератор (а популярен был не меньше общественного трибуна). Он, как и Бунин, часто поэтизирует жизнь мелкопоместного дворянства, но он-то, в отличие от Бунина, прямо окружен новыми Хамами, он среди них живет. И отмечает: как-то сразу, без задержек и без гримерной, Ноздревы и Степки Балбесы преобразились в комсомольцев и коммунистов с теми же генетическими параметрами. Это настолько естественно случилось, что обличать это жлобство, эту жадность, черствость и грубость не надо. Евреизированные южане Ильф и Петров к отвергнутым общественным типажам сатирически беспощадны: вот, мол, какие попы, купцы, нэпманы, вот какие отжившие Эллочки Людоедки, какие отцы русской демократии мешают нам жить и строить социализм: это паразиты, они хотят собственности. У Пантелеймона Романова и в мыслях нет, что новое предложение лучше прежнего. Он говорит: они переоделись, переобулись, заместили помещиков, эти коммунисты и комсомольцы; и хотя они трахаются уже по-новому, без тургеневщины, «без черемухи», без поэзии и условностей, но жизнь-то та же, без перемен: несправедливая, жестокая, с теми же неприкаянными бедняками повсеместно.

(Мало того, Пантелеймон Сергеевич: они переоделись еще раз. Теперь это не коммунисты и комсомольцы, а менеджеры и предприниматели, попы, купцы и партийные лидеры, уже снова буржуазные. «Уже снова» - правда, смешное сочетание? Вывески сменились, суть осталась прежняя, общая печаль русской жизни та же, хотя начальники говорят о другом: как нам узаконить и регламентировать общественные и дорожные движения, а также парковочные места. Ничего они нового не придумали, Пантелеймон Сергеевич, ходят по кругу, как спятившие, перевешивают бирки, возвращаются к старому: говорят, это было хорошо, а Столыпин – гений. Но хорошо, Пантелеймон Сергеевич, это когда река течет от истоков до устья, а когда сапропель на дне, ряска и кашка наверху – это образование стоялого болота и заболачивание территорий; движения и обмены веществ здесь подспудные и замедленные, а живность мелкая и склизкая).

«Дня за три до престольного праздника председателя сельского Совета вызвали в волость.

Оставив ребятишек курить самогонку, он пошел с секретарем», - пишет юморист Романов, изображая, как уполномоченные борются за трезвый образ жизни. Вот ровно как сейчас: чиновник взял последний в этом месяце откат за выделенный земельный участок и поехал в область на совещание по борьбе с коррупцией.

Природа, пейзажи, среди которых царит этот звериный привычный быт, везде трогательны, печальны и нейтральны, как скромные, без позолоты, рамы к мрачным картинам. И опять, как при сопоставлении лирического эстета Григоровича и городского истерика Достоевского, стало мне обидно за Пантелеймона Романова. Как примутся современные борзые литературоведы вязать Ахматову-Цветаеву-Мандельштама-Пастернака, так никакого продыху нет: накурено фимиаму жуткое облако! А их современников и равных им по таланту Сергея Клычкова и Пантелеймона Романова словно бы никогда не существовало. Они ведь не выходили замуж за евреев и вообще не татарки: зачем их хвалить? Но мне, например, перестали быть интересны, как только вышел из молодого возраста, мандельштамп и пастернакипь, потому что для этих двух авторов (и примкнувшего к ним И. Бродского) слово – самоцель. А слово – не самоцель, слово – изобразительное средство: с его помощью внутренний мир человека и внешний мир природы нам представлены (а еще через звук, цвет и т.д.). Вы думаете, поэт и философ К.А. Кедров и примкнувший к нему С. Кирсанов это понимают? Вы думаете, они словом изображают? Нет, они его коверкают, дабы не трудиться изображать реальность! В нашей литературе стало слишком много формалистичного, а правдивых и честных авторов затирают бессовестно.

Не может Б.Л. Пастернак изобразить русскую жизнь и тем более гражданскую войну в России: они ему не понятны. Этнос «евреи» - вот с какой точки зрения он ее изображает, а этнос «евреи» не натянуть, как бы кто ни стремился, на всю российскую действительность. И М.А. Шолохов не в силах изобразить русскую жизнь и гражданскую войну: он изображает их с точки зрения этноса «казаки». («Казаки» - это такие пограничные российские формирования, вроде кочующих индейцев). А по частотному словарю упоминаний вы сравнивали, например, этих двух литераторов и равновеликого им русского А.П. Чапыгина? Чапыгин как будто третьестепенный, ведь правда? Но вот этот-то товарищ, вместе с Клычковым и Романовым, гораздо лучше знал и изображал русскую жизнь, чем наша блестящая четверка (Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Пастернак и примкнувший к ним И. Бродский).

Не надо замалчивать своих, уважаемая российская литературная общественность, не надо замалчивать уже сейчас и делать вид, что кое-кого нет вовсе, а талантливы только евреи. Часто бывает, что пустые бочки гремят, а самохвальство не признак гениальности. Литератор П. Романов скромен, издан мало, но, пренебрегая им, будете иметь в грядущих веках великим Д.Л. Быкова.

Старая добрая русская литература, этот восхитительный язык, тот еще, дореволюционный, тот же, что сохранился у многих писателей эмигрантов, Бунина, Шмелева, Зайцева, но которого так не хватало в поглощенное коммунизмом России. Пантелеймон Романов не эмигрировал, он остался и продолжал писать в 1920-е и даже в 1930-е года так, словно ничего не изменилось.

Читаешь "Детство" и не веришь, что оно написано в 1926 году, потому что оно словно из 1900-1910-х гг. Усадьба, праздники, танцы, Святки, пасхальные куличи, цветы... И на фоне этого - нежные и чистые, такие красивые души. Повесть конечно детская, но и взрослым прочитать не мешает. Классика.

Собственно, за это  Романова и травили всякие там Горькие. Нужно было воспевать убийц, палачей и бандитов, всяких нравственных идиотов, а он писал о прошлом, о детских размышлениях и переживаниях на закате российской истории... А когда  его заставляли изображать пролетарскую молодежь, то у Романова она выходила настолько отвратительно-правдоподобной, что он снова попадал в немилость - вроде и о тех написал, да не так написал... Аресты и репрессии, впрочем, не коснулись этого человека - лейкемия и ранняя смерть опередили большевиков.

Так неожиданно и приятно - открываешь книжку и сразу попадаешь в наступающую зиму и приготовления к Рождеству. Это неспешное и отчётливо прописанное начало повести "Детство". Этой повести я уделила внимание в отдельном отзыве.
Одна из главных задач автора на всю его писательскую жизнь - живописание быта среднерусской жизни во всех её приявлениях.
Сам автор происходит из обедневшего дворянского рода (в этот момент брови поднимаются от осознания, что не все Романовы одинаково богаты) и со стороны матери в основном священнослужители. Если бы не революция, то Пантелеймон стал бы превосходным батюшкой - он отличался ораторскими способностями, поставленным голосом и своеобразной располагающей внешностью "гоголевского дьячка".
Кроме повести Детство в книге больше двадцати рассказов разного объёма.
Коротенькие рассказы в остроумной чеховской манере ярко и хлёстко отражают реальность. В них пока нет фельетонного юмора Зощенко, но ещё присутсвует лиричная сатира Короленко. Романов где-то между ними. И в своё время он был очень популярен, ему благоволили Горький и Луначарский.
Наибольший резонанс внимания публики вызвал рассказ "Без черёмухи", это откровенная пощечина маргинализированному обществу передовой молодёжи 20-х годов. В рассказе отображен процесс ухаживания и того самого первого раза для девушки, но вся пошлость не в сексе, а в отношении к нему, в отношении к быту. Ветку черёмухи героиня купила у девочки во время свидания, и её ухажер посмеялся над ней - что ж ты не можешь без черёмухи обойтись? И вся их "история любви" вот такая получилась - некрасивая, нелепая, "без черёмухи". Выражение это стало поговоркой.
А ведь вскоре в СССР политика изменилась, стал культивироваться образ здорового, чистого красивого советского человека, совсем не похожего на развязных пролетариев, осуждавших мещанство и любую тягу к красоте. Но проблемы молодой страны не закончились, и Романов продолжал обнаруживать неприглядную действительность. А в середине 30-х годов стал уже сам объектом травли в прессе, прежняя милость больших людей сменилась на сдержанное журение. Писатель болел лейкемией и умер от инфаркта на фоне болезни в 1938, иногда ошибочно его причисляют к репрессированным.
Примечательно, что после смерти Пантелеймон Романов не издавался совсем, и только в 1990 году стараниями Солженицына для начала был выпущен сборник "Без черёмухи", который у меня в руках, огромным тиражом и в дёшевом исполнении. В книге есть иллюстрации и отличная вёрстка, но мягкий переплёт, невзрачная обложка и отсутствие представлений об авторе заставили её простоять на моих полках тридцать лет и три года. И всё же теперь я знакома с популярным при жизни и забытым ныне писателем Пантелеймоном Романовым.