Опавшие листья. Короб первый

Собирали ли вы листья, чтобы зимою, открывая книгу, увидеть полурассохшийся трупик растения? У меня бывало. Розановский сборник отчего-то мигом напомнил те чувства: только вместе листьев - мысли, мысли, много мыслей...

Я угадала с выбором книги, но немного ошиблась в этот раз со временем ее прочтения - осенью бы смотрелось куда атмосфернее...

Это действительно осенняя для меня книга. Для меня, не знатока философии, она запомнится прежде всего очень личным, тонким, лиричным повествованием об увядании, закате жизни, цивилизаций, упадке культуры (литературы особенно). Книга разочарований и пространного взгляда назад, в былое. Мало читаю поистине философских сочинений, но люблю мемуарный (дневниковый) жанр, так вот розановская книга разом сочетает в себе пометки по типу дневника (с его извечными рассуждениями о повседневности) и философские раздумья автора, с которыми мне было весьма любопытно ознакомиться. Та же вечная неловкость, когда читаешь чужое, вроде бы не предназначенное для иных глаз, дневники, они же для себя... И вместе с тем небывалый интерес к чужой - непонятной, запутанной, любопытной - системе мировоззрения. Я не со всем была согласна. Иногда казалось, что автор намеренно провоцирует своего читателя. Приглядевшись и вчитавшись повнимательнее, поняла, что нет здесь этого желания шокировать - есть устоявшаяся система взглядов и убеждений господина Розанова, и он вовсе не заставляет с ней соглашаться.

Раздумья - на самые разные темы. Женский и еврейский вопрос, недостатки существующей Церкви, госуправления и общества, опасения насчет возможной гибели существующих цивилизаций, чертовски интересные размышления насчет русской классической литературы (вот это действительно хотелось выписывать, цитировать, заучивать, хотя опять же со многим категорически была не согласна. Ну вот как согласиться с тем, что Толстой - писатель менее талантливый, чем Пушкин, Гоголь или Лермонтов?) и культуры в целом. Забавны и трогательны его воспоминания насчет собственных домочадцев. Его отношения с дочками - это так мило)

Размышления собраны здесь хаотично, без какой бы то ни было системы. Возможно, из-за этого читалось порою непросто. То Василий Розанов начинает с пафосным видом рассуждать о судьбах России, то переключается на подарки Варе, одной из своих дочек. А может, в том и есть подлинная красота и ценность данного сборника. Нас ведь тоже за день посещают миллионы самых разных неструктурированных мыслей, мы не раскладываем их по категориям: вот здесь про искусство, тут - про работу. Они приходят - мы их думаем... Вот так же и у Розанова. Тебя поглощает, накрывает океан мыслей. Что-то откликается, что-то - нет, что-то, быть может, шокирует твою хрупкую душевную организацию (меня, к примеру, к концу книги стало изрядно подбешивать розановские обвинения евреев, мол, они во всем виноваты, а на рассуждения о роди женщин смотрела скорее с улыбкой, нежели с отрицанием: ну вот видит человек основную рол женщины в том, чтобы рожать детей, и точка. Но это же исключительно его точка зрения, и никому он ее, разумеется, не навязывать. Там действительно в книге доходило до смешного: все женщины без детей, по мысли автора, грешницы, да и женские учебные заведения - одно сплошное зло, ведь они выпускают из своих дверей либо монахинь, либо проституток). И всегда интересно следить за ходом его мысли, часто нелогичной, удивляться странным выводам и прогнозам, переживать вместе с автором непростые времена (вот эти его страхи по поводу смерти и небытия).

Знакомство с творческим наследием Розанова непременно хочу продолжить: на очереди - "Второй короб его листьев" и "Последние листья". Также очень хочется ознакомиться и с его биографией, чтобы понять, что его привело к подобным взглядам. Книгу к прочтению рекомендую: небольшая, но очень насыщенная - в палне смысла и стиля. Есть над чем подумать.

Шёпот, робкое дыханье.. Вам нравятся эти строчки Розанова? Нет, я ещё не сошёл с ума. Я говорю о Розанове, а не о Фете. Про творчество Розанова, Гиппиус сказала: он словно бы нашёптывает вам что-то на ухо, в интимной беседе. Быть может, когда мы умрём, прекрасный смуглый ангел обнимет нас и вознесёт к звёздам, и на ушко нам будет что-то тепло шептать, что-то нежное, непонятное, родное: нашу же душу. А порой ангел будет плакать над нашим плечом, вознося нас к звёздам, и нам будет казаться, что слёзы ангела — это наши крылья.

Розанов — это барабашка и домовой русской литературы. Помните стих Пушкина о бессоннице? — Парки бабье лепетанье.. Это тоже — Розанов. Больше Розанов, чем Пушкин. Да, так бывает. Это эйнштейново смещение во времени меня поразило впервые в картине Уотерхауса — Северный ветер. на которой изображён мой смуглый ангел. Видишь, любимая, тебя предчувствовали прерафаэлиты в 19 веке. Это по праву воя картина. Можешь ехать в Лувр и забирать её. Знаете, порой выйдешь на балкон, а откуда то с крыши, невесомо так и задумчиво, падает осенний карий листик (хотя  весна или лето на улице), или пёрышко, белое, словно зачарованный дервиш танцуя с собой и ветром, вращаясь вокруг себя: просто птичка покинула гнездо на крыше. Как душа — тело человека..

Я не сразу пришёл к волшебству Розанова, которого очень любил и Андрей Платонов. Томик Розанова был у меня изгоем: он был не на моей «золотой полочке» и не в шкафчике, похожий на мрачноватый лагерь, куда ссылают книги (у книг тоже есть свой ад и рай. Худший рай — забвение. Всё как у людей). Томик был спрятан под кровать, словно это не книга, а таинственное существо. Таким образом я долгое время спал с Розановым. Хотя хотелось бы с моим смуглым ангелом. Я был бы счастлив даже быть на месте Розанова: под кроватью моего смуглого ангела спать. Да что там: жить! Розанов бы улыбнулся. Мы бы улыбнулись, лёжа в темноте под кроватью смуглого ангела на 23 этаже.

А теперь мне полюбились даже мысли Розанова «в никуда», совершенно устаревшие мысли. Хотя, конечно, у него есть мысли не менее прекрасные чем у Басё, и даже пророческие мысли: например, что западную цивилизацию погубит ложное сострадание. Вот так оглянешься на то, как западный мир ложно сострадает мерзавцам, фашистам, и половым извращенцам, впуска их в свою душу и наоборот, размывая подлинные понятия сострадания, и думаешь: Розанов.. а ведь ты не меньший пророк, чем Достоевский. Да, такие устаревшие мысли Розанова, похожи на загрустившего барабашку, забившегося в пыльный уголок, поджав коленочки острые, как ушки, к груди, и о чём-то бредящего, о чём то безумно важном. И ты рад за него: ты тоже сидишь в уголке постели, поджав коленочки-ушки к груди, томясь по смуглому ангелу и слушаешь его: выговорись, милый барабашка, тебе станет легче. Я тебя люблю. И не понятно в темноте.. кто кому это сказал: я  Розанову, или он — мне?

Это к вопросу о том, что в нашей душе есть мысли, проблемы, страхи, порывы, которые мы считаем безумно важными и вечными, а через 100 лет они — как трава на осенней могилке. Даже такие пустые и отцветшие мысли Розанова (их мало)— освежают и говорят о вечном: хорошо вот так оглянуться на себя… травкой, или дождиком, или ласточкой, смотря кем вы будете через 100 лет, и просто увидеть ,что — то, что мы считали чем то вечным и важным — чепуха, мешающая нам жить и любить. А любовь то и вечна. Она одна вечна, быть может и душа то не вечна, и в этом её грустная тайна, и потому так смертельно важно любить на этой глупой земле. Розанову бы понравилась моя мысль. Это и правда, хорошая и редкая мысль. Изящная даже.. как полёт ласточки на заре.

Розанов ещё уникален тем, что он — не совсем человек: это огромный комплимент, на самом деле. Быть только человеком — почти приговор. Иногда всё же нужно, хоть чуточку, быть тем, кем мы были до того как родиться или кем мы будем, когда умрём: сиренью, ласточкой, дождём… и тогда многие наши сомнения, обиды и страхи, растают как весенний снег. Розанов — это персонаж Достоевского, по какой-то прелестной нелепости, ставший живым человеком. В молодости, он даже сказал о себе — Достоевский, это я. На самом деле это так же прелестно и безумно, как если бы Эмма Бовари вдруг сказала на последней странице романа, в полубреду, на лавочке: Гюстав Флобер — это я.. И Флобер бы перекрестился и упал в обморок со стула.

Ещё совсем молоденький Розанов женился на любовнице Достоевского: Аполлинарии Сусловой, старше него больше чем на 20 лет. Как мы помним, это была инфернальница. Она его даже.. била. По мужски, благородно. В том смысле.. что ждала, пока несчастный Розанов снимет очки. А потом Розанов встретит своё чудо, — Вареньку, главную героиню и Опавших листьев и Уединённое. Он будет называть её — мама и друг. Розанов — дивный андрогин. Он обменялся с Варенькой не только крестиками, но и — душами, вобрав в себя женскую душу — целиком, и даже больше: есть мужчины, которые знают женщин лучше, чем они сами.

Читать Розанова так же таинственно и нереально, как если бы вы вдруг стали читать дневник Ивана Карамазова, или Алёши, или Коли Красоткина. Или… того самого чёрта, исполнившего свою мечту и переродившегося в стопудовую купчиху: чтоб отдохнуть от ада и рая. Розанов даже умирал как персонаж Достоевского: в голодной и холодной Москве, почти парализованный (после гибели сына), в женском капоре и накинутых на него женских вещах, и его дочка Надя носила его, лёгкого, как пёрышко, на руках. Умер он со словами: Христос Воскрес! Хотя была не Пасха. Но если душа возвращается домой, разве это не Пасха? А мне подумалось: разве когда мы влюбляемся, разве это не Пасха души? Мой смуглый ангел.. когда я увидел твою неземную красоту, я словно бы мысленно прошептал: Христос воскресе.. Я только сейчас это понял. А ты на это, как в раю — поцеловала меня улыбкой своей: самый невесомый и нежный вид поцелуя. Кто-то меня сейчас поцеловал.. Надеюсь это ты, любимая. Два раза? Три? Семь!! Господи, надеюсь что это ты!! Иначе это жутко.. Ну не Розанов же? Или.. или… Господи! Кто здесь? Сколько вас??

Розанова похоронили рядом с его дочками. И в этом была своя мрачная достоевщинка: Вера, будучи монахиней,  — повесилась. Саша — дочка жены Розанова от первого брака — тоже покончила с собой. Она была больна и мучилась. Больше — морально. Чуковский вспоминал, как она ходила с ним возле памятника Пушкина, вечером и он ей читал стихи. Она говорила грустно: как хорошо.. Ещё, ещё. Словно хотела надышаться прекрасным, перед.. смертью. А на следующий день она покончила с собой.

Читатель уже по названию может догадаться, что «Опавшие листья» состоят из коротких мыслей, получувств, полушёпота. Так в лесу падает тихо листва. Так опадают крылья у уставшей души. Так порой на вашу голову в лесу падает шишка, или не дай бог — ветка, или птенчик. Розанов всю жизнь боролся с литературой… и был гениальным художником мысли. Боролся и с Христианством, и был его лучшим защитником. Боролся с еврейством и… любил евреев. Всё было в нём с русским размахом. Как и женщина, он знал эту квантовую тайну мышления: он одновременно думал «Да» и «Нет». В его любви-ненависти в евреями или искусству, было что-то от любви-ненависти Набокова — к Достоевскому (только нечуткий или — не очень осведомлённый человек будет думать, что это была только ненависть).

И вот мне подумалось. Может Розанов прав, с грацией Дон Кихота сражаясь с литературой? Он чудесно написал о том, как академические издания убивают Пушкина, захламляя красоту 1000 комментариев и пояснений: есть в этом что-то мрачно-религиозное, правда? Когда человек боится уже и не хочет остаться один на один с Красотой: ему нужен посредник: комментарии и пояснения умных и бородатых как священники — академиков. Но в отличии от многих священников — они без души.

Многие наверно замечали, в тяжёлой ли болезни, в беспредельном горе, или в вечер перед самоубийством, открыв томик Толстого, Гоголя или Бальзака.. не важно: какая всё это чепуха.. так, на донышке мерцает что-то вечное, как звёздочки на заре. И всё. Литературщина и кривляние. Об этом предупреждал Розанов? Что эта литературщина может залакировать вечное и душу человеческую? Как порой под кисть Ван Гога попадали кузнечики: их и сейчас можно найти в краске его картин.

Вы же замечали этот ад? Будет страдать человек.. или ребёнок. И если всё это перенести на бумагу, то бородатый и умный литератор скажет: это не художественно! Тут свет не тот, там интонация, там.. Переделать! И в стихах так. По логике, стих должен быть ангелом и другом человека, отражать его негармоничность тела, болезни даже, в самой форме и её неточности, зябкой уязвимости. А что требует критик и начитавшийся литературщины человек, изувечив литературой — душу, и так и не заметив этого? Он требует нормы и ровненькой гармонии. Приятности. До взвихренной и озябшей души ему и дела нет. Кстати, это тоже хокку Розанова: сердце озябло.. Страшно, когда зябнет сердце.

Господи, как критиковали в своё время Розанова! И вот мне подумалось: а может чистое творчество и искусство, это не на картине или бумаге, а — в душе читателя? В её зябкой нежности и одиночестве и томлении по другу и вечности, любви, лоск и ад литературы очищается и сияет чистая душа и красота — попытка бога. В этом плане, конечно, чистое искусство воскресает в душе чуткого читателя, в душе школьника, свет Пушкина, может быть ярче, чем в слоновой душе академика (простите меня, милые слоны!), а чудо Тургенева, может быть явлено не литературоведу, заросшего как грехом и ночью - бородой, а простой влюблённой женщине: в идеале, хорошая рецензия, может быть продолжением тайны и красоты произведения: помните Лермонтовское? — И звезда с звездою говорит. У меня был опыт творческого ада, кровоточащего до сих пор. Нет, это не то милое кривляние, когда ты говоришь: ах, меня никто не не читает, я никому не нужен... Часто, таких как раз и читают. Я о другом. Вот ведёшь ты сложный, спиритуалистически нежный диалог с душой искусства.. а людям не только это не нужно, они смеются над твоими рецензиями - душой твоей! - и прилюдно (не просто прилюдно - почти бал на ЛЛ) называют их бредом сумасшедшего и — Го..м, а люди, и даже твои друзья, молчаливо слушают это, улыбаются.. Не дай бог таких друзей.

Милый Розанов.. я был хотел, что бы ты прочитал мою рецензию. Кто-то меня снова поцеловал.. Смуглый ангел, это ты? Розанов.. ты? Настя? Маша? В… Валера??

Вы когда-нибудь видели барабашку в театре? Розанов описывает прелестный случай: он сидел в театре, где-то далеко, почти как мы в жизни: на последних рядах: там почти не видно жизни и счастья (может это идеальное и самое гуманное определение ада? Жизнь — на последних рядах), и он увидел после антракта, что одно место в 3 ряду пустует. И пересел. И завёл разговор с ангелом смуглым.. ну ладно, просто с женщиной. О чём? О прекрасном? Искусстве? Ну, почти — о женской груди. И ангел радостно отозвался на эту боль! Вот ведь.. барабашка, знал о чём говорить. Говорили о корсете и кормлении и т.д.

Ситуация прелестная и символичная. Розанов ведь и к нам словно бы подсаживается и говорит.. шепчет нам о груди женской, или о звёздах (что почти одно и тоже). Не верите? У Розанова мысли — с изяществом хокку. Честно, мне искренне жаль тех избалованных или развращённых «литературщиной» читателей, которые с высока и брезгливо смотрят на мысли Розанова: мол, они устаревшие, в них ничего нового, у Сартра круче. Да, нас избаловали, как детей, пёстрыми мыслями. Уже редкость, встретить благородного читателя, который бы замер над вроде бы неприметной, как травка, строчкой, как древний японский поэт — над былинкой, замер бы на долго. Нет, мы всё летим куда-то, спешим, слушаем книги на лету..

Разве это не чудо, вот такая мысль Розанова? «В звёздах милых, есть всё — красота, божественность, гармония… но нет в них одного: жалости. Нет материнской жалости. Да будет материнская любовь и жалость превыше звёзд!» И читатель невольно задумается: может и о любви в целом, так можно сказать? Как думаешь, смуглый ангел? А я всегда говорил, что ты превыше звёзд. Как чувствовал! И ещё одна мысль накрывает тебя (меня, то есть). Может в мире души, в космосе души, зажигаются свои звёзды, которые не менее таинственны и огромны, нежели и звёзды на небе? Со своей дивной жизнью? Это — нежность, дружба, любовь, сострадание, чуткость..

В Розанове было что-то гоголевское. Он как Хома Брут, которого словно бы оставили на три ночи в церкви с гробом умершей.. нет, не паночки: литературы, жизни, религии.. не важно. И вот по ночам они оживают и милый Розанов сражается с ними. Розанов первый разгадал тайну Гоголя: это был чёрт во фраке, в котором была пустота, пугавшая и самого Гоголя: он был и не христианин и не язычник, а застрял в неком лимбе между ними. Внимательный читатель подметит дивный водяной узор мысли (не знаю, подметил ли это сам Розанов).

В начале «Листьев», он пишет прелестную мысль: Христианство — это вечер. Язычество — утро. А будет ли снова утро? Или хотя бы заря? (это уже мой тон). А не каждое ли детство — язычество, потому оно и мило нам. И в конце Листьев: Пушкин.. это вечер цивилизации. Дивно!! Неужели гений Розанова, в полубреду проговорился, дошептался до этой русской, нравственной тайны и чуда: Пушкин, солнце нашей поэзии — это культурный эквивалент Христа: Слова, которым мы живём с детства. И в том ещё чудо Пушкина, что не у каждого народа есть свой, совершенный эквивалент Христа в мире культуры! Словно в гении Пушкина есть тайна и пророчество и о Заре Христианства, утренней заре, новой, о которой спрашивал и Розанов. Да.. наш русский Христос погиб на дуэли.. за честь женщины.

А может это чудо заключено.. в любви? Так просто? Розанов привнёс в русскую культуру — эмансипацию не женщин, но — пола, души пола, феминизм пола и женского томления по вечности. Розанов первым понял, что бог связан с тайной пола, гораздо более интимными и звёздными узами, нежели — с разумом, моралью и т.д. Глумление над полом и стыд пола — это грех и глумление над богом. Розанов называл пол — горой светов, от куда льются лучи во вселенную. Он мыслил о поле — как ангел. Может потому.. что гений, как и женщина, это живая память об Эдеме? Память о том.. что пол в Эдеме — был сияющими крыльями, которые могли соприкоснуться самых дальних звёзд? Может основная беда людей, их трагедии в любви и не только, в том, что мы увечим в себе эту живую память о крыльях, стыдимся их, мучим, морим голодом, и, посадив на цепь эгоизма и морали, держим в мрачном и холодном подвале?

Розанов гениально пишет о том, что мужской и женский пол, друг без друга — словно бы бредящий шёпот о чём то, некая недоговорённость, многоточие. Помните Набокова? Многоточие  — это на цыпочках ушедшая душа. Господи, смуглый ангел мой, по ночам мой пол — лунатик, и сплошное многоточие: моя душа и пол мой, словно дети лунатики, дети-крылья, ходят к тебе, пешком, в Москву, на 23 этаж: гора светов! Как дивную поэму я читал мысль Розанова о том, что влюблённых, повенчавшихся, нужно оставлять в особом месте в храме, с полуоткрытым потолком, наедине со звёздами, цветами, деревьями, ликами на иконах и свечами в сумерках храма, словно прирученными звёздами, и в этой благолепности, мужчина и женщина живут до рождения ребёнка: как Адам и Ева? как Робинзон и Пятница в Эдеме! (Кстати, неплохой сюжет для рассказа: шторм, кораблекрушение, портал во времени, Эдем и.. таинственный и обнаженный.. смуглый ангел: Пятница!). Но Розанов понимал, что священники… против этого. Они боятся пола, как.. как.. милые вампиры — света.

Кстати, Розанову принадлежит лучшее определение попов: медное войско, охраняющее Христа. С одной стороны, без них Христа разорвут на 1000000 сект, а с другой... А какое чудо брака бы это было, какая закалка души и любви! Вот бы так с тобой пожить, смуглый ангел. Но я в своей спальне устроил храм: чем окошко со звёздами и милым клёном (святым!), хуже икон? Это всё лики святых. И фото твои милые..  в них тайна красоты звёзд и цветов. Тайна мира в твоём милом лице и даже в чудесных смуглых ножках твоих! Но тогда почему я живу без тебя, мой ангел, словно я уже умер? Или.. беременен: сердце под грудью бьёт своим ножками, как ребёнок. Ты когда уже заберёшь наше сердце, любимая? У моего сердца твои глаза: цвета крыла ласточки.. Розанов мечтал видеть весь мир — беременным!

По изяществу мысли, её готике, Розанов равен пророку Экклезиасту: мы рождаемся для любви. И насколько мы неисполнили любовь — мы томимся на свете. И насколько мы не исполнили любви — мы будем наказаны на том свете.. Боже. Розанов, милый.. а что, если мы уже — наказаны, если.. это уже — Тот свет, и иного света и не будет?

До слёз умиления в горлышке, меня пронзила вот такая история (так порой кошка или собачка, видя, что мы грустим, подходит к нам и лижет нам шею, плечо или щёчку: может они и есть наши ангелы? Хвостатые и усатые.. в духе Розанова). Розанов вот что учудил (он точно не совсем человек. И слава богу!!). Он купил для своей дочки Вари, собачку плюшевую. Тайно прокрался в комнату и положил под подушку. И скрылся.. как ангел-домушник. Спрятался в коридоре и ждал. Дочка пришла в комнату, и.. ах! Какое удивление, радость ребёнка!

Что бы сделали люди? Правильно. Обняли бы дочку, её трепещущую душу. Но это же — Розанов. Дочка побежала к нему: папа, смотри что у меня! Собачка! Это ты?? Спасибо, милый! Розанов сделал вид, что он вообще не понимает в чём дело и даже как-то с прохладцей отмахнулся, и прошёл по делам. В недоумении, девочка бросилась к маме. Не она ли? Та тоже вся в делах. Отмахнулась и не поняла. И вот тут.. в душе девочки свершилось настоящее евангельское чудо: она поняла, что это  — обыкновенное чудо. Божье чудо. И разве кто-то усомнится? Мы просто мало знаем о чудесах. А их свершает — любовь.

О мой смуглый ангел.. вот бы ты однажды проснулась, и увидела под своей подушкой — мой стих о тебе. Как бы ты улыбнулась тогда! Коснулась бы своего носика и сказала бы: ну всё, я спятила. Зато как весело и хорошо я спятила! Хочу.. хочу.. чтобы утром я проснулась, а под моей подушкой — твоя милая рука. Хочу, хочу! (и снова касаешься носика, закрывая глаза, как при поцелуе). Девочка до конца жизни запомнит это чудо. Оно будет ей светить.. Варя погибнет в 40– годах в Сталинском лагере, от голода. Всю жизнь она писала стихи.. и до сих пор ни одно не опубликовано. Тоже, своего рода, ад: стихи и душа — словно в лагере, в заточении.

А как вам такой русский дзен? Маленькая строка, хокку почти: люди — как увядающие цветы. Осень — и ничего нет. Как страшно это — нет. Как страшна — осень! Тут нужно добавить, что Розанов в конце своих «хокку», в скобках делал приписку: где он записал эту мысль. Это придаёт особое очарование мысли, как и хорошему вину — знание, где и когда оно было сделано. Почему мы в плане еды, питья, такие аристократы и гурманы, а в плане пищи духовной, часто — какие то помещики, в лучшем случае? Это же жизненно важно знать, как именно проросла травка мысли, где и когда. И Розанов пишет в скобках, за этой мыслью: на извозчике, вечером..

Боже! Какая прелесть! Милый извозчик, какой-нибудь Сашка, с кнутиком, и с улыбкой (мечтал о чём-то своём, о виденной им на картине смуглой и прекрасной московской княгине), ехал и не знал, что за его плечами он везёт — ад. Что душа Розанова на миг провалилась в ад и тайну ада, и, быть может.. если бы Сашка вдруг оглянулся на Розанова, он бы увидел, как плечи и голова Розанова излучают синеватый и лиловый свет? Я хоть и не кучер, но спустя век оглянулся на Розанова на извозчике и мне пришла вот какая мысль: может.. в конце мира, ангелы будут смотреть на конец света и гибель мира и человечества, как Пушкин — на багряную и милую осень, очей очарование?

Может ангелы уже сейчас так смотрят и что-то в нас так иногда смотрит на ужас мира и на боль ближнего? Есть в боли что-то ангелическое, что преображает и окрашивает душу в «багрец и золото», а глупое сердце часто видит в боли лишь аутизм 50 оттенков серого. Как и в ссорах любовных. Может в этом и тайна ада.. любви? Почему мы часто делаем больно любимым? Может ангел в нас знает, что ложное в нас, сгорает  — в боли? Но мы не можем поддержать нужную и верную температуру ада, и просто.. тлеем и умираем в любви.

Как тебе эта мысль, милый Розанов? Я ведь тоже.. та ещё, барабашка, с мужской и женской душой, как и ты. Не улыбайся, смуглый ангел, ты ведь тоже.. барабашка, в тебе есть и душа ласточки и травки и сирени после дождя. Вот так и живём с тобой. Перестукиваемся в письмах, рецензиях, стихах и снах. Смущая и пугая людей своими стуками. Как будет на языке барабашки — я люблю тебя больше жизни? Розанов бы ответил: извозчик.. то есть, Саша, ты не пьян? Вези меня домой и не сворачивай в канаву! Перевернёмся! Просто поставь многоточие. Она поймёт...

……

Хотел свою рецензию назвать — Между улыбкой и слезой. Есть такое время суток: между собакой и волком. В сумерках, когда не понятно, кто есть кто. Так Розанов описал вечное состояние свой дочки — Нади: между улыбкой и слезой. У неё есть гениальные иллюстрации к Достоевскому, Пушкину.. (в конце рецензии). Порой кажется, что Розанов словно бы иллюстрирует, как Доре, Божественную комедию жизни. Он словно ребёночка поднимает над головой, свою мысль о женщинах, умиляясь этой мысли: Девушки — вы ангелы охранительницы Древа жизни, а не каменных дерев и угля, в ваших руках — меч огненный! Всё верно. Может поэтому религии всего мира так ревностны именно к женщинам? Они знают, что в женщине есть свет новой морали, новой любви, отличной от всего: женщина, как церковь, словно бы беременна богом и Словом.

И вечная тональность Розанова в Листьях: кто я без друга? Это он о любимой своей. Он как о боге о ней, как о религии жизни. Только так и можно любить. Правда, мой смуглый ангел? Вечная боль Розанова: бородатые умники-врачи, изувечили им жизнь. Просто гордыня не позволяла им сказать: мы не понимаем этого, мы ещё слишком невежественны. Простите нас. Но нет, как и многие мудрецы, они не задумываясь ставили диагнозы ложные, успокаивали… и время было упущено. И ангел Розанова, превратился в полупарализованное создание, в мученицу, хромающую и с неработающей рукой. Это страшно, когда.. не важно, религия ли, мораль, наука, искусство.. что то не зная, боясь чего то, всё же гордынью своей увечат души и судьбы, любовь увечат, говоря что-то своё, в чём сами не уверены.

Закончу рецензию на розановской ноте. Он писал: что я скажу Богу — Там? - Прекрасен ли мир, — спросит Господь. И Розанов.. молчит. Лишь улыбка промелькнёт, как мотылёк в окошке, куда засмотрелся школьник-непоседа за скучным уроком, на котором ему поставят — двойку (мой тональность и образность. Розанов, милый, ты ведь не против?). А мне подумалось: а что скажет бог? Тоже, будет молчать. Как то робко, с русским стыдом, молчать. И солнечный зайчик-непоседа промелькнёт в травке, гоняясь за кузнечиком, и он улыбнётся и посмотрит на Розанова, ставшего вдруг.. ребёнком, и тот тоже улыбнётся Богу. И не говоря ни слова, бог обнимет мальчика Васю, и сам бог станет в этот миг — ребёнком.

Когда я впервые познакомился в школе с «Мертвыми душами» у меня было ощущение, что я попал в какое-то затхлое сумрачное помещение, в котором копошатся нечистые животные – тараканы, жуки и мыши, разбрасывающие по полу свои экскременты. Таким мне представился гоголевский паноптикум – ни одного нормального человека, ни одного ясного и чистого характера, но все сплошь уроды, пришибленные бытом и тупостью безблагодатной жизни – все эти плюшкины, маниловы, собакевичи, ноздревы; и над всеми ними Гоголь, не без удовольствия собравший в свою книгу весь этот зверинец.

Вот бы мне тогда язвительного Розанова в помощь! Как легко он рассеял бы мои недоумения с поправкой, конечно, на розановскую субъективность и колючесть мысли.

«И весь Гоголь, весь — кроме «Тараса» и вообще малороссийских вещиц, — есть пошлость в смысле постижения, в смысле содержания. И — гений по форме, по тому, «как» сказано и рассказано. Он хотел выставить «пошлость пошлого человека». Положим. Хотя очень странна тема. Как не заняться чем-нибудь интересным. Неужели интересного ничего нет в мире? Но его заняла, и на долго лет заняла, на всю зрелую жизнь, одна пошлость. Удивительное призвание».

В «Опавших листяьх» множество таких сентенций, прямо-таки россыпь коротких афоризмов и рассуждений, максимум в одну-две страницы. В своих «записках на манжетах» (он писал на чем придется – клочках бумаги, визитках и пр.) Розанов касается множества тем. Достается всем подряд. Достоевский у Розанова «как пьяная нервная баба, который вцепился в «сволочь» на Руси и стал пророком ее». Толстой – тульский барин, «которому хорошо жилось, которого много славили, и который ни о чем истинно не болел. Истинно и страстно и лично». Желчный, искренний, говоривший о себе - «Не понимаю, почему меня так ненавидят в литературе. Сам себе я кажусь «очень милым человеком» - В. Розанов задевал за живое и друзей и врагов, нес иногда совершенную дичь, но и в этой героической отсебятине у него просверкивают оригинальные и живые мысли.

Розанов удивительно актуален. Читая его миниатюры, с удивлением узнаешь в них черты и николаевской и новейшей России, и понимаешь, что в России ничего не меняется, что повестка дня все та же: те же проблемы, та же самая интеллигенция/креативный класс, те же либералы и государственники. Розанов, кстати, принадлежал к последним. Либералов не любил, но не отрицал их пользы, писал о них:

«Либерал красивее издаст «Войну и мир». Но либерал никогда не напишет «Войны и мира»: и здесь его граница. Либерал к «услугам», но не душа. Душа именно не либерал, а энтузиазм, вера. Душа – безумие, огонь».

В то же время Розанов видел пустоту и дикость русской жизни, но при этом сохранял убеждение, что Родину надо любить – особенно, когда она больна, унижена, порочна, когда ей плохо, когда всякая сволочь старается ее побольнее пнуть. У него были мрачные взгляды на будущее Европы, он считал, что

«европейская цивилизация погибнет от сострадательности… Механизм гибели европейской цивилизации будет заключаться в параличе против всякого зла, всякого негодяйства, всякого злодеяния: и в конце времен злодеи разорвут мир».

Розанов был верующим человеком, но Церковь критиковал, попов называл медным войском около Христа, для которых слезы Спасителя – пустой звук. И в то же время повторял, что попы ему милее всего на свете и умереть он хочет в Православной Церкви. У него было особое отношение к вопросам пола. Монашество Розанов не признавал, смысл существования женщины видел в браке и рождении детей, считал, что женщину это возвышает и делает счастливой. Конечно, многие мысли Розанова спорны, противоречивы, многие – скандальны. Его слова и сейчас остры, как кость в горле. Они вызывают протест, обвинения в снобизме и высокомерии, и во многом эти обвинения справедливы. Но чего у Розанова не отнять, так это искренности. Он не был литературным халдеем, писал для себя, писал по совести, то, что думал, и при этом часто упрекал себя в отсутствии ясности, доброты и деятельной любви. Он был одиночкой - уж слишком непричесанной была его мысль. Розанов с легкостью преодолевал все барьеры: сословные, партийные и культурные, он всегда сохранял внутреннюю свободу, не позволяя себя судить ни времени, ни коллегам. Этим он сильно отличался от многих своих современников, которые воспевая «свободу, равенство и братство», боялись остракизма со стороны революционно-культурного мейнстрима, боялись выпасть из когорты рукопожатных, а скорее даже не могли. Розанов и мог и не боялся.

Впрочем, истории свойственно повторяться.