Цитаты из книги Избранник

(...), он невольно прислушивался к голосу собственного, взыскательного и усталого сердца – не подарит ли город и ему, досужему страннику, восторг и смятение поздней авантюры чувств?

Его тянуло на воздух, хотелось видеть небо – вдруг над Венецией оно все-таки соизволит просветлеть?

Однако ничто, кажется, не притупляет энергичный и возвышенный ум быстрей и неумолимей, чем терпкая сладость.

(...) да существует ли на свете какой-то иной героизм, кроме героизма слабости? Однако какой иной героизм более соответствует духу эпохи, чем этот?

Ведь стойкость в жизненных невзгодах, благородная красота даже в страстотерпии – это не только умение сносить муки, это акт действенный, торжество утверждения своей правоты.

Да, то была охота к перемене мест, только и всего, – но она воистину накатила, как приступ недуга, обдав жаром страсти, необоримой до потери рассудка.

Он тоже отбывал службу, тоже был солдатом и воином, подобно многим из них, - потому что искусство - война, изнурительный бой.

Как всякий человек, которому прирожденные заслуги внушают аристократический интерес к своему происхождению, он привык при любых событиях и жизненных успехах вспоминать своих предков, мысленно искать их согласия и одобрения.

Страсти, как и преступлению, нестерпима благополучная упорядоченность будней, она не может не радоваться всем признакам распада узаконенного порядка, любому отклонению от нормы, ибо смутно надеется извлечь выгоду из смятения окружающего мира.

Катастрофа, надвигавшаяся на внешний мир, преисполнила его сердце удовлетворением.

Счастье писателя - мысль, способная вся перейти в чувство, целиком переходящее в мысль.

В самом деле, пляж кишел юными патриотами — противоестественное и удручающее зрелище.

От несчастной любви не погибают. Несчастная любовь – вовсе не такая скверная позиция. В несчастной любви себе нравятся.

«Литература не призвание, а проклятие».

«Здоровые, сильные чувства — это аксиома — безвкусны. Сделавшись чувствующим человеком, художник перестаёт существовать».

«Лишь простак полагает, что творец-художник вправе чувствовать. Настоящий и честный художник только посмеётся над столь наивным заблуждением дилетанта — не без грусти, быть может, но посмеётся. То, о чём мы говорим, отнюдь не главное, а безразличный сам но себе материал, и, лишь возвысившись над ним, бесстрастный художник возводит всё это в степень искусства».

Он сидел, не шевелясь, никому не видимый со своего места и смотрел внутрь себя.

Его нервы упивались пошлыми звуками и вульгарно-томной мелодией, ибо страсть подавляет чувство изящного и всерьез воспринимает те дразнящие, возбуждающие впечатления, к которым в трезвом состоянии мы отнеслись бы юмористически или попросту брезгливо их отвергли.

Он шептал извечную формулу желания, презренную, немыслимую здесь, абсурдную, смешную и все же священную и вопреки всему достойную: «Я люблю тебя!»

Мне теперь мои печали Просветленными предстали, И дивлюсь я, сам не свой, Той алхимии святой, Что и плоть, и боль, и стыд В дух чистейший претворит, И наперсника порока Вознесет к тебе высоко. Господи, вся скорбь земная Пусть войдет в ворота рая.