К тому же молодые люди не подпадают там под отвлекающее влияние городов и семейной жизни и остаются избавлены от вредоносного созерцания деятельного бытия. Таким образом юношам можно годами всерьез внушать, что изучение древнееврейского и греческого языков вкупе с побочными дисциплинами составляет цель их жизни, и обращать всю жажду юных душ к чистым и идеальным штудиям и удовольствиям. Как важный фактор добавляется жизнь в интернате, принуждение к самовоспитанию, чувство единения. Фонд, на средства коего семинаристы живут и учатся, таким образом позаботился, чтобы его воспитанники становились носителями особенного духа, по которому их впоследствии всегда можно будет узнать, – тонкий и надежный способ клеймения. За исключением необузданных натур, нет-нет да и выбивающихся из общей картины, каждого швабского семинариста всю жизнь можно распознать как такового.

В богословии, как и в других предметах, существует богословие-искусство и богословие-наука - или, во всяком случае, такое, которое хочет быть наукой. Так повелось уже издавна, да и поныне ничего не изменилось. И всегда богословы от науки ради новых мехов забывали о старом вине, а тем временем богословы от искусства, не мудрствуя лукаво, дарили многим утешение и светлую радость. Это и есть вечная неравная борьба между критикой и творчеством, наукой и искусством, где наука всегда оказывается правой, не принося, однако, никакой пользы, а богословие искусство неустанно сеет семена веры, любви, утешения, семена прекрасного, предчувствие извечного и всегда находит благодатную почву. Ибо жизнь сильнее смерти, вера крепче сомнения.

Все эти ревностно исполняющие свой долг наставники молодежи, от эфора од старшего Гибенрата, профессоров и младших учителей, видели в Хансе препятствие своим желаниям, нечто закоснелое и инертное, что необходимо обуздать и силой вернуть в должную колею. Никто, кроме разве что сострадательного младшего учителя, не видел за беспомощной улыбкой худенького мальчишечьего лица, как страдает гибнущая душа и, утопая, в страхе и отчаянии озирается по сторонам. Ни у кого даже мысли не мелькнуло, что до такого состояния это хрупкое существо как раз и довели школа и варварское честолюбие отца и иных учителей. Почему в наиболее ранимом и опасном возрасте подростку приходилось изо дня в день трудиться до глубокой ночи? Почему у него отняли кроликов, нарочно отвадили от него товарищей в латинской школе, запретили рыбачить и просто гулять, внушили ему пустой, пошлый идеал жалкого изнурительного честолюбия? Почему даже после экзамена не предоставили вполне заслуженных каникул? И вот теперь загнанный жеребенок лежал у дороги и никуда не годился.

Для них гений — это тот изверг, который не трепещет перед ними, в четырнадцать лет уже курит, в пятнадцать — влюбляется, а в шестнадцать ходит в пивную, читает запретные книги, пишет дерзкие сочинения, порой с издевкой щурится на учителя и в кондуите фигурирует как бунтарь и кандидат на карцер. Учителю-педанту приятней иметь в классе десяток заведомых тупиц, нежели одного гения, и, если взглянуть на дело трезво, он ведь прав со своей точки зрения: в его задачу не входит воспитание экстравагантных характеров, он готовит хороших латинистов, людей, не сбивающихся со счета, верноподданных граждан.