Солнце принадлежало всем, и Люсьен имел право смотреть на него в упор.

Довольно часто он чувствовал какую-то тяжесть в спине, словно мешок давил: это были его комплексы; он спрашивал себя, не следует ли ему поехать к Фрейду в Вену.

Странно – Люсьен горько усмехнулся – можно было целыми днями терзаться вопросами, умный ли ты, не зазнайка ли, но так и не прийти к ответам. И наряду с этим существуют ярлыки, которые в одно прекрасное утро приклеивают вам, и приходится носить их всю жизнь.

Поверь, нет ничего лучше, чем смотреть жизни прямо в лицо.

"Первая заповедь, - сказал себе Люсьен, - не рыться в себе; нет более опасной ошибки".

Полагаю, вы будете удивлены, если узнаете, что есть на свете некто, не любящий людей. Да, этот некто – я, и я люблю их так мало, что очень скоро собираюсь настрелять их с полдюжины; вы спросите, почему с полдюжины? Потому что в мой револьвер вмещается только шесть патронов.

Мы смотрели на него. Все трое. Ведь он был живой! У него были жесты живого, заботы живого: он дрожал от холода в этом подвале, как и подобает живому, его откормленное тело повиновалось ему беспрекословно.

Мы не имеем права отделяться от людей; как бы трудно нам ни было, мы всё-таки живём в обществе.

Я повторял: "Зачем убивать всех этих людей, которые и так уже мертвы", и мне хотелось смеяться.

Люсьен относился к себе бережно, чтобы не тревожить ту великолепную и опасную душу, которую он в себе открыл. Теперь он знал ей цену и боялся ее жутких пробуждений. „Мне страшно себя“, – думал он.

У нее всегда все просто и легко: любишь или перестаешь любить, но я не такая простая.

- Говорю вам: любите людей, иначе будет совершенно справедливо, если они позволят вам заниматься одними лишь пустячками. Что же до меня, то я не желаю заниматься пустяками.

- Вот уже 33 года я постоянно натыкаюсь на закрытые двери, на которых написано: «Пусть ничто бесчеловечное не войдет сюда».

- Я волен любить или не любить американских раков, но если я не люблю людей, я – отверженный и нет мне места под солнцем.

Со мной был мой револьвер – штука, которая взрывается и производит шум. Но не он вселял в меня уверенность, я сам был существом из породы револьверов, гранат и бомб.

Я понимал, почему он (врач-бельгиец) здесь: наши мысли его не интересовали, он пришел наблюдать за нашими телами, еще полными жизни, но уже агонизирующими.

Настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния.

Люсьен относился к себе бережно, чтобы не тревожить ту великолепную и опасную душу, которую он в себе открыл. Теперь он знал ей цену и боялся её жутких пробуждений. „Мне страшно себя“, – думал он.

Мне больше не хотелось думать о том, что произойдет на рассвете, не хотелось думать о смерти. Все равно ее нельзя было соотнести ни с чем, а слова были пусты и ничего не значили.