Цитаты из книги Омон Ра

А кем ты служил?
– Оперативным дежурным. Потом стратегическим.
– А что это значит?
– Ничего особенного. Если в оперативно-тактической ракете сидишь – оперативный. А если в стратегической – тогда стратегический дежурный.
– Тяжело?
– Нормально. Как сторожем на гражданке. Сутки в ракете дежуришь, трое отдыхаешь.

Ты пойми, милый, что в этом и суть подвига, что про всегда совершает не готовый к нему человек, потому что подвиг, это такая вещь, к которой подготовиться невозможно. То есть можно,например, наловчиться быстро подбегать к амбразуре, можно привыкнуть ловко прыгать на неё грудью, этому всему мы учим, но вот самому духовному акту подвига научиться нельзя, его можно только совершить. Чем больше тебе перед этим хотелось жить, тем лучше для подвига.

- Застегнись как можно плотнее, - озабоченно заговорил Халмурадов, - особенно ватник на горле. Насчет лица...

• Я все не хуже вас знаю, - перебил я.
• ...сначала очки, потом замотаешь шарфом, а потом уже - ушанку. Обязательно завязать под подбородком. Перчатки. Рукава и унты перетянуть бечевкой - вакуум шуток не понимает. Тогда минуты на три хватит. Все понял?

Дверь к подвигу действительно открывается внутри, но сам подвиг происходит снаружи.

— Если подвисает, надо "Control — Break" нажимать. Или "Reset". Знаешь, как Евграф Емельяныч говорит — семь бед, один "Reset".

Когда человек тратит столько времени и сил на дорогу и наконец находит, он уже не может увидеть всё таким, как на самом деле...

«Те, кто полагает, что легче умирать в кругу родных и близких, лежа на удобной постели, не имеют никакого понятия о том, что такое смерть».

Больше всего Любочку напугало то, что к ней обращаются на «вы», по имени-отчеству. Это делало всё происходящее крайне двусмысленным, потому что если опаздывала Любочка — то это было одно, а если инженер по рационализации Любовь Григорьевна Сухоручко — уже совсем другое.

Никогда не учи свинью петь: и время потратишь зря, и свинью рассердишь.

Хоть отцу и приходилось иногда стрелять в людей, он был человек незлой души, по природе веселый и отзывчивый.

Тяжесть висящей на цепочке гири заставляет часы работать; Луна – такая гиря, Земля – часы, а жизнь – это тиканье шестеренок и пение механической кукушки.

Ладно, насчёт авиации я поверить ещё могу, – сказал он. – Но вот насчёт атомного оружия… Допустим, в сорок седьмом ещё можно было заставить подпрыгнуть два миллиона политзаключенных. Но сейчас-то их у нас нет, а атомное оружие ведь каждый месяц…

Мы с тобою так верили в связь бытия, но теперь оглянулся я, и удивительно, до чего ты мне кажешься, юность моя, по цветам не моей, по чертам недействительной.

Если вдуматься, это как дымка волны между мной и тобой, между мелью и тонущим; или вижу столбы и тебя со спины, как ты прямо в закат на своем полугоночном.

Ты давно уж не я, ты набросок, герой всякой первой главы, а как долго нам верилось в непрерывность пути от ложбины сырой до нагорного вереска.

Конечно, нервничаю. А то не занервничаешь, когда сидишь в Комитете госбезопасности, да ещё в первом отделе. <…> А у вас странно как-то. Ну, необычно. Это у вас везде так, или только в особом отделе? Сколько ж тут черепов-то на полках, Господи — прямо как книги стоят. И с бирками, ты смотри… Нет, я не в том смысле. Раз лежат, значит надо. Экспертиза там, картотека. Я понимаю. Я понимаю. Что вы говорите… И как только сохранился.

Сейчас приволакивают тебя два таких мордастых прапорщика в черных рясах, – продолжал он, – и говорят: «На, забирай своего египтянина». А у тебя вся гимнастерка облевана. Правда, что ли, не помнишь ничего?

Она некоторое время изучала роспись на стене, изображавшую висящий над пшеничным полем гигантский каравай, похожий на НЛО,..