Mockingjay

Хеймитч спрашивает, может ли он поговорить со мной наедине. Все выходят, кроме Гейла, который неуверенно задерживается рядом со мной.
-О чем ты беспокоишься?- спрашивает его Хеймитч.- Это мне скорее нужен телохранитель.

Я расскажу детям о том, как я справляюсь с этим, о том, как в плохие дни меня ничто не радует - ведь я боюсь потерять всё. Именно в такие дни я составляю в уме список всех добрых дел, которым стала свидетелем. Это похоже на игру. Она повторяется снова и снова. После двадцати с лишним лет она даже стала немного утомительной.

Но есть игры гораздо хуже этой.

"You love me. Real or not real?"
"Real"

Мы снова учимся наполнять жизнь делами. Пит печет хлеб. Я охочусь. Хеймитч пьет, пока не заканчивается выпивка, а затем, пока не прибудет следующий поезд, ухаживает за гусями.

К счастью, гуси и сами могут о себе позаботиться.

Они стояли там и смотрели издали, как пламя пожирает весь их мир.

Глаза – серые, но не как у выходцев из Шлака. Бледно-бледно-серые, такие светлые, будто все живые краски из них выкачали. То, что осталось, напоминает цветом грязный подтаявший снег в конце зимы.

– Ты все еще пытаешься защитить меня. Правда или ложь? – шепчет Пит.
– Правда, – отвечаю я, хотя, думается, он ждёт более развёрнутого ответа. – Такие уж мы с тобой – вечно защищаем друг друга.

Все, кого я любила, умерли, а мы обсуждаем следующие Голодные игры, чтобы предотвратить дальнейшие жертвы. Ничего не изменилось. И ничего не изменится.

Теперь мне никто не помешает покончить с собой – однако, похоже, я чего-то жду.