Ничья на карусели

Жизнь человека запрограммирована таким образом. Чем старше он становится, тем меньшую величину составляет количество достигнутого относительно затраченных усилий, пока наконец количество достигнутого не становится нулевым.

-А может, - произнес он, в следующий раз это случится совсем с другим человеком? Например с тобой, Мураками. Ты ведь не абсолютно невинен?

Приличные люди не спят с женами друзей.

- И тогда я крепко задумался. Неужели я и впредь буду страдать в одиночестве от телефонного хулиганства и рвоты.

И тогда я подумал : почему я так много времени провожу в одиночестве? Из двадцати четырех часов двадцать три с лишним я бываю один.

Чем больше ты слушаешь чужие истории, чем больше наблюдаешь сквозь них чужую жизнь, тем больше тебя охватывает бессилие.

Неудобство художественного восторга заключается в том, что его непросто описать словами (...) сплошные стереотипы. Шаблонно, старо, избито... доисторический век. Вот все и хотят чего-то более лаконичного и простого. Такого, что можно с лёгкостью уместить в своём описании. Вроде телевизионного пульта - щёлк-щёлк, переключаешь каналы. Хотят физиологического шока, чувствительности... называйте это как угодно.

- Хорошо, когда есть куда уезжать.

• Зависит от того, куда уезжаешь.

Он оказался запертым в такси под названием «заурядность». Ему не выбраться оттуда. Никогда. Никогда. Заурядность усадила-заперла его там, похоронила в клетушке заурядного пейзажа. Вам не кажется это печальным?

В нашем мире нет ничего более труднодостижимого и хрупкого, чем доверие.

— Иногда мне снится сон, — промолвил он. Казалось, его голос доносится со дна глубокой ямы. — Будто прямо из моей головы в мягкие мышцы памяти под углом входит нож. Мне не больно. Нож просто вонзается. Затем все постепенно исчезает, и в конце, словно останки, остается только нож. Вот такой сон.

Если по какой-то причине (а чаще без причины) она хотела кого-нибудь ранить, перед ней оказывалась бессильной даже королевская рать. Искусно выбирая в толпе несчастную жертву, она заманивала ее в тупик, припирала к стенке и, словно разминая толкушкой вареный картофель, красиво растаптывала. На поле боя оставался труп не толще папиросной бумаги. Пожалуй, она и вправду обладала нешуточным талантом.

— Вообще-то я терпеть не могу вранья, — произнес он на прощание, — даже если моя ложь никого не ранит, все равно не желаю лгать. Не хочу прожить остаток жизни, обманывая или используя кого-то.