Записки институтки

— Не стоит учиться, — брякнула она и так же равнодушно отвернула от меня голову.
— Что ж ты будешь делать недоучкой-то? — осведомилась я, перестав даже сердиться от неожиданности.
— Дома жить буду, огород разведу в имении, цветы, булки буду печь, варенье варить, — я очень хорошо все это умею, — а потом…
— А потом? — перебила я.
— Замуж выйду! — закончила она простодушно и стала следить за какой-то ползущей в траве золотистой букашкой.

Как жаль, что у меня нет врагов, а то бы я их обняла, прижала к сердцу и простила бы, не задумываясь, от души.

Помните, нет на свете порока хуже лжи! Ложь — это начало всякого зла!

— Нет слова «не могу», Тамара, — произнесла я, ободряя ее улыбкой, — слово «не могу» выдумали слабые, беспомощные люди.

"...Не грусти, голубка, сердце мое, ведь о тебе день и ночь думает твоя Мама."

...облегчить страдания тех, кто приносит нам неприятности, значит отплатить добром за зло, а это лучшее благо…

...живите — не заживайтесь, сидите — да не засиживайтесь!

Я вынула бумагу и конверт из тируара и стала писать маме. Торопливые, неровные строки говорили о моей новой жизни, институте, подругах, о Нине. Потом маленькое сердечко Люды не вытерпело, и я вылилась в этом письме на дальнюю родину вся без изъятья, такая, как я была, порывистая, горячая и податливая на ласку... Я осыпала мою маму самыми нежными названиями: «серденько мое», «ясочка», «гарная мамуся» - писала я и обливала мое письмо слезами умиления.

Я мытарь, а не фарисей, который делает все напоказ.

Потянулись дни и недели, донельзя однообразные. Наступало сегодня, как две капли воды похожее на вчера.

— Стыдись, Маня. Обжора! Как не стыдно! — дернула ее за пелерину Вольская.
— Ах, отстань, — вспылила она, — есть не может быть стыдно!

Детские души отзывчивы на искреннее участие и ласку и умеют ценить их.

Я точно нарочно растравляла еще сильнее этими причитаниями мою глубоко возмущенную детскую душу, стараясь задеть самые болезненные, самые чувствительные струны ее.

Особенно понравился мне пятилетний сын француза Ротье Жан — прелестный голубоглазый ребенок с длинными локонами и недетской развязностью.

— Ты любишь институток? — спросила его Кира. 

Он вскинул глаза на говорившую и пресерьезно ответил, дожевывая яблоко, по-французски:

— Институтки — ужасные лентяйки; когда я вырасту и буду учить, как папа, я им всем наставлю единиц.

Мы громко расхохотались.

Когда веселой чередою
Мелькает в мыслях предо мною
Счастливых лет веселый рой,
Я точно снова оживаю,
Невзгоды жизни забываю
И вновь мирюсь с своей судьбой…
Я вспоминаю дни ученья,
Горячей дружбы увлеченья,
Проказы милых школьных лет,
Надежды силы молодые
И грезы светлые, живые
И чистой юности рассвет…

Я была под впечатлением совершенного мною хорошего поступка и охотно простила бы даже крупное зло.

Одно сознание того, что я могу принести пользу страдающему человеку, уже есть великая награда для меня!

Pour etre belle, il faut souffrir!
(Чтобы быть красивой, надо страдать!)

— Жалеть надо одинаково добрых, злых, честных и нечестных, Тамара! Несчастье равняет людей перед Богом...