Другие барабаны

...тишину удерживать непросто, приходится болтать не закрывая рта...

Поэзия забивает мне уши сырым хлопком, когда ее читают вслух, а про себя читать вообще не имеет смысла.

Литовский - это моя кровь, а русский - лимфа, он выводит из меня желчь и отравленное напряжение.

Я вспомнил, что можно писать, если не с кем поговорить...

В чужих людей можно всматриваться пристально, а можно пропускать их сквозь себя...

Cекс без смеха — вещь, ничего не стоящая, просто обряд с аккуратно разложенными на алтаре дарами.

Женщины любят неожиданные жесты, хотя утверждают, что любят слова и меланхолию.

В кровати можно делать чортову уйму всего, но самое сладострастное действие — это смеяться и разговаривать.

От стыда умирать глупо, такую смерть никто не оценит по достоинству.

Будь я владельцем здешних мест, издал бы бумажный указ: деревья губить только ради двух видов бумажной продукции, одна из которых - хорошая проза (более ничего! никаких эссе, очерков, муторных мемуаров и путевых заметок), а вторая - папиросная бумага для беспечального табака. Стихи же могут печататься лишь при условии, что после прочтения пойдут на бумажные панамки, раздаваемые на эшторильском пляже «совершенно бесплатно».

Хозяйка лилий хватала меня за руки и трещала, будто пенопласт, который ломают сразу несколько человек...

Все беды в моей жизни происходят от женщин и любви к словам, последнее неизлечимо, а вот с первым нужно что-то делать.

Что меня восхищало в Додо, так это умение мгновенно преображаться, выбравшись из кровати. Стоило ей встать и поглядеть в зеркало, как все ее расточительное, сочное, как персидское яблоко, тело собиралось в жесткую конструкцию и становилось прохладным и неузнаваемым.

Мой друг шел по пляжу, увидел на песке золотой браслет, хотел поднять его и вытянул тонкую смуглую руку, будто прутик из земли выдернул.

Знаки знаками, пако, но иногда нужно просто махнуть рукой.

В пантомиме времен Вордсворта актеру писали на груди "невидимка", и все старательно делали вид, что его не замечают, даже натыкались на него.

Мы так много пьем и говорим о прошлом, что добрались уже до мезозоя.

Выбирая между горем и ничем, я приму горе.

Старинные вещи хотят того же, что и женщины: тихо лежать в темноте, лелеять нетерпение, узнавать себе цену и попадать в хорошие руки.

Когда я доберусь до острова, сразу найду себе дремучую местную девушку и проживу с ней в молчании остаток жизни, вот увидишь. Только черта с два я туда доберусь, остров Исабель - это тот самый до мажор, в котором сочиняет господь бог, если верить Гуно. Таким, как я, совершенный до мажор перепадает очень редко.