Деревня. Повести и рассказы

"Деревня" Бунина - прекрасный образец литературного совершенства, но, хотя произведение и не утратило своей актуальности, в глазах среднестатистического россиянина оно выглядит больше историческим. Все эти ужасы нашего села, обыденность, пугающий реализм - все это оставляет равнодушным любого, кому довелось побывать в советском- постсоветском колхозе. Сразу вспоминаются невинные детские забавы сельских детей, особенно, если сами при этом всю жизнь жили в городе. В пору моего детства ребятки, например, развлекались игрой "кто последний порежется" и с этой целью били голыми ногами оконные стекла. Никуда не делись и те особенности, которые так ярко изобразил в "Деревне" автор.

"Ждать" по Бунину - главная отличительная черта русского народа, именно в селе этот народ тот самый, настоящий, с которым привычно ассоциируется Россия. Все мы ждем чуда, которое потом непременно распухнет и болит, ждем неизвестно чего. Мне всегда это национальное качество виделось юным партизаном, который нассал на рельсы и, засевши в кустах, ожидает прибытия поезда. Понятно, что когда там написает несколько миллионов патриотов разного возраста - запах будет такой, что ни один инвестор и носа не высунет из своего купе. А они будут, эти миллионы, потому что вторая отличительная черта русского народа - стадность, порожденная изначальной бестолковостью. На фоне этого всего, традиции, о которых тоже пишет Бунин, в данном случае получают дикий трагический гротескный оттенок. Наиболее ярким примером выполнения последовательных ритуалов является свадьба, которая в любое время меньше всего была похожа на что-то праздничное и радостное. Поэтому на собственную свадьбу можно и не ходить. Главное, не пропустить мальчишник.

Бунин интуитивно предчувствовал, что подобные образы могут только оттолкнуть читателя, поэтому первая часть посвящена Тихону, чей лик издавна притягивал русский народ - властный, выбившийся из низов и по определению несчастный. Таких уважают и искренне жалеют. Да и далее, в образе Кузьмы, Бунин слишком многое взял от самого себя, что придало второму брату более обнадеживающий вид.

Читать Бунина, как хорошие стихи, лучше вслух, никакое быстрое чтение не дает возможности в полной мере ощутить всю ту неповторимую атмосферу, которой пропитана "Деревня". К месту здесь и аудиокниги. Один из мужиков в ходе повествования рассказывает русскую сказку "Альтрапка", которая была запрещена цензурой, как возводящая хулу на власть и церковь. Судя по всему, автор никаких законов не нарушил, ибо предложил в тексте лишь часть этой сказки, подобно тому, как несколько глав новой книги в интернете в настоящий момент не является нарушением авторских прав. Повесть совсем небольшая, но по насыщенным образам, глубиной проникновения в среду и красотой языка может показаться и огромной. Стандартная тема по поводу "краткость - сестра таланта".

Начну с не знаю уж какого по счёту вопроса к составителям аннотаций. "широкая панорама жизни деревни начала XIX столетия, относится к вершинам русской литературы предреволюционных лет" - а простите, какая революция намечалась в начале XIX века?

Проза Бунина, с её неспешностью и многоцветием, обычно находит отклик в моей душе. Но, насколько помню, при давнем первом прочтении именно эта повесть не очень понравилась. Об этом говорит и то, что читала будто впервые, не помня абсолютно, что там происходило.

(Фёдор Васильев, 1869)

А происшествий-то практически и нет. Два брата - Кузьма и Тихон, уроженцы деревни Дурновка ( чем не говорящее название), в центре повествования. Тихон - из тех, кто "забогател", что является подспудной мечтой любого жителя тех пасмурных и неудачливых краёв. Но счастья как не было, так и нет. Его постоянное состояние:

Но ни детей, ни настоящих привязанностей, а осознание, что все его ненавидят, помноженное на непонятные для него революционные события, просто не даёт дышать.

Брат Кузьма, безграмотный, но мечтающий писать, чувствует укругом несправедливость, униженность, беду, но совершенно не в состоянии хоть чем-то помочь, потому что он - просто несуразный человек.

Брату он в глубине души завидует, при этом прекрасно понимая, что сам так жить бы не мог.

Есть в повести и другие яркие образы - Молодая, Серый. Но всё равно - кругом беспросветность...

Все-таки бунин, как и чехов, мастер именно что короткой прозы. Помню свое странное впечатление опосля прочтения «драмы на охоте» авторства последнего. И, в общем, нет. Даже в повесть антон палычу не особо удалось, чего уж там о романах. Он их не писал, к счастью. Впрочем, у бунина вроде как получше выглядит, но все равно что-то не то, не то. Подозреваю, что отдельными рассказами было бы краше. Нда. Так вот.

Вообще эта повесть не о захиревшем дворянском роде. Он там, конечно, упоминается, и даже не без подробностей. Мне очень понравилась история сошедшего с ума опосля смерти жены барина, драма тронувшейся рассудком из-за несчастной любви барышни, жизненные перипетии братьев-баричей. Особенно того, который был отцом рассказчика.
О его поразительной зависимости, практически влюбленности в слугу герваську.

«... его с ума сводила охота, балалайка, любовь к герваське, который числился в лакеях..»

Братались они там, дружили с детства, и слуга неистово абьюзил господина, хаха. Ручку там целуйте, барин, и все такое.

«Любил его, врага своего, Аркадь Петрович истинно как брата, а он чем дальше, тем все злей измывался над ним.»

Короче, высокие, высокие отношения. И потом герваська напакостил вообще по тяжелой.

Но все же эта повесть в большей степени о бывшей крепостной девушке наталье, влюбленной в старшего барича, пострадавшей из-за своего безответного, тайного чувства и далее навеки прикованной к поместью, будучи в услужении у полубезумной барышни.
И именно она рассказывает следующему поколению семьи о старых временах, о том, каким был суходол до упадка, о страшных, роковых грозах, обрушивающихся на округу, опосля которых что-нибудь плохое да и приключается, о своей несчастной любви.

И в очередной раз стирается грань между господами и слугами. Кто кому слуга, кто над кем господин. Уже и не понятно. Все они становятся чем-то целым, единым организмом. Что-то подобное, наверное, всегда происходит в старинных семействах с долгой историей существования в одном месте.

Ну, и сам по себе суходол хорош. Жаль, бунин начинает повествование с начала фамильного упадка и почти не описывает период расцвета роскошного поместья. Так что в наличии сплошная печаль: постепенно ветшающий дом, обваливающиеся балконы, запустение, плесень и паутина в комнатах, зарастающие дикой, буйной зеленью парк и сад, хамоватые и вороватые слуги, все больше опускающиеся во всех смыслах хозяева.

Грозы, пыль, бурьян и в конце конце исчезает даже память о суходоле, лишь гниют кресты на заброшенных могилках. А новое поколение начинает свой путь уже в других краях. Грустно, но такова жизнь.

Очень красивый рассказ Ивана Бунина. Я начала читать цикл его рассказов "Тень птицы", основанных на впечатлениях писателя от поездок в разные страны. Он путешествовал по Сирии, Палестине... Мне интересны ранние рассказы писателя, нечитанные мной ранее. Хотя, конечно, я много рассказов люблю Бунина. У него удивительный, чистый язык, это целый родник, который пьёшь после хождения по пустыне. В этом маленьком рассказе такой свет и такая душевность: описания природы, величия гор, тишина монастырей, извилистость дорог. Это всё манит в дальние странствия и горы!

Совершенно случайно открыла этот рассказ, а прочитав первую строчку, уже не смогла оторваться. Иван Бунин рассказывает о родных и близких моему сердцу местах. Многие предложения перечитывала дважды, останавливалась, чтобы оживить в памяти описанную картину, услышать пение птиц, почувствовать под ногами луговые травы или ощутить дух меловых пещер, вспомнить тяжелые подъемы на вершину горы... Бунин – мастер художественного слова, его живые описания бесконечных полей, корабельных сосен, сверкающей реки или белых конусов гор проходят под аккомпанемент дум «о старине, о людях, почивающих в степных могилах под смутный шелест седого ковыля…»

Святогорская лавра, меловые пещеры, святые захоронения, Северский Донец – места, которые с особым благоговением посещала много раз. На территории лавры несколько храмов, в одном из них, Успенском соборе, хранится чудотворная икона Божьей Матери, которая однажды взглянула на меня живыми глазами...
Но это было давно, сейчас там война, разрушения, а митрополит Арсений, больной и немощный, находится под арестом...

Беспощадный реализм и глубокая психологическая картина разрушения деревенской жизни на излёте царской России - вот основной рефрен очередного шедевра Бунина. В повести представлен глубинный анализ чувств, мыслей, эмоций и настроений двух братьев Тихона и Кузьмы Красовых из деревни с говорящим названием Дурновка, жизнь в которой тянется медленно,безрадостно,тягостно.

Тихон - кабатчик и торговец, он сильный, крепкий и  хитрый мужик. Ему удалось,будучи простым крестьянином из бедной семьи, купить целую деревню злощастную Дурновку. Он воплощает силу, активность и упорство. Кузьма мягче, добрее, лиричнее. Братья так непохожи друг на друга, но жизнь их приводит к одному печальному концу: бессилие, депрессия, духовное опустошение. Беспредметное ожидание чего-то нового обесценивает нынешнюю жизнь героев, скука пожирает их изнутри. Всему виной “пёстрая душа” русского народа, вечное томление о несбыточном.

Бунин показывает, как рушится патриархальность деревни, как рассыпается уклад старой царской России, уступая место депрессивности, агрессии и пьянству. В конце повести Тихон освобождается от своей деревни, которая не приносит ему радости. Она балласт в его кипучей деятельности, она тянет его на дно депрессии. Тихон - делец нового формата, он уходит в город с четким планом заняться торговлей.

Как известно, страшна жизнь на сломе веков. Глобальные потрясения катком проходят по судьбам людей. Бунин показывает это как нельзя лучше.

Чтение не из лёгких, но крайне полезно, ведь в человеческой натуре с годами ничего не меняется. Эта повесть - ещё один штрих для понимания пресловутой “русской души”.

"Деревня", показала наивысшую степень сближения бунинского таланта с современной действительностью в ее реальном развороте. Архиреальная, грубая на вкус "утонченных" господ, пахнущую перегноем и прелыми лаптями вещь. "Деревня" перенасыщена материалом действительности, современным первой русской революции, отголосками общероссийских политических событий, толками, слухами, предположениями, полными бурных надежд и горьких разочарований тех лет. Здесь все: и пылающие вдалеке помещичьи усадьбы, и попытка мужицкого самоуправства в самой Дурновке, принадлежащей теперь Тихону Красову, правнуку крепостного, затравленного борзыми помещика Дурнова; и "озорство" на дорогах, и бегство помещиков в города, и казачьи сотни, вызванные для защиты их, и конституция, и монополия на водку, и рассказы о хитроумных дипломатических маневрах министра "Вити" (Витте), и ночные страхи имущих, и беспечная, разгульная удаль неимущих, и необозримое половодье народного недовольства, медленно входящее в берега "правопорядка". Густота и плотность жизненного материала в повести поистине необычная и для самого Бунина, и для того классического, как бы замедленного строя повествования, какого он, при всем очевидном своеобразии его письма, держался ранее. Он всегда предпочитал рассказывать о том, что было вчера, что минуло и чему уже подведен какой-то итог,— на всем у него милый его художническому сердцу элегический отпечаток воспоминания. Здесь он словно бы еще и не выбрался из той сумятохи и горячки революционной поры, из ее многолюдства и разноголосицы, споров и пересудов. Кажется, что повесть написана в те самые дни и месяцы, а не четыре-пять лет спустя. В "Деревне" немного героев с именами и прямым участием в событиях, развивающихся в ней,— гораздо больше безымянного сельского и уездного люда, мужиков, покупателей в лавке Тихона Красова, нищих, странников, уездных торговцев, девок и баб на поденщине, ночных сторожей,— и почти все они что-то вспоминают, о чем-то рассказывают, называют множество людей, которые в натуре не появляются на страницах повести. Сгущение темных красок в изображении деревенской действительности иногда кажется даже переходящим в крайности, в выборочное экспонирование уродств, жестокости, цинизма и кретинизма. Тут исходные с нравами диких племен примеры сживания со свету стариков в семьях как раз не бедных; и "уступка" жен мужьями по сходной цене; и дикая похвальба "пустоболта" Серого тем, как он хитро выслеживал дочь, "снюхавшуюся" с парнем Егоркой, да и "прихватил", и "всю пояснику ей изрубил" "кнутиком похоженьким", и Егорку заставил жениться. К людям, которые чтят божеские законы и утвердившиеся традиции Бунин снисходителен. Наоборот, в противоположность к людям, так или иначе уже порывающим с этим исконным крестьянским миром, узнавшим соблазн отхожих заработков на фабрике, в городе, на железной дороге, недовольным, непоседливым и "вольным на слова" с их идеалом: "не пахать, не косить, девкам жамки носить..." — Бунин беспощаден. Дениска из "Деревни" — один из таких ненавистных Бунину людей. Примечательно, что не у кого другого, а именно у Дениски автор обнаруживает сверток "литературы", где вкупе со всякой лубочной дрянью находится и брошюра "Роль пролетариата", причем автор заставляет Дениску по его безграмотности исказить второе слово этого заглавия — "проталерията", а также назвать все это вместе "кляповинкой разной".
Было бы несправедливым сказать, что будучи, в силу своей принадлежности к дворянскому классу, автор видел деревню той поры в таком мрачном свете. Особая беспощадность в показе деревни и мужика в значительной степени была здоровой реакцией на идеализированное и слащавое освещение этого материала у ранних авторов. Бунин, при всей его антипатии, следуя художественному такту, избегает подавать деревенские ужасы в непосредственной картине. Живьем ободранный мужиками бык бегает "за сценой", в изустной молве,— это слух, полулегенда той поры "деревенских беспорядков", но не прямое утверждение автора.
Подводя итог нужно сказать, что название повести Бунина соответствует концепции, высказываемой наставником Кузьмы Красова, уездным чудаком и философом Балашкиным, о том, что Россия вся есть деревня, и, таким образом, безнадежно горькие судьбы дикой и нищей деревни — это судьбы России.

Повесть об ушедших временах крепостного права, о жизни, оскудении и вырождении мелкопоместных дворян. В повести нет "густоты", перенасыщенности, нервозности "Деревни". Повествование в "Суходоле" более спокойно, уравновешенно, поэтично. Обнаженная правда не лишала её открытого лиризма, поэзии.Вглядываясь в прошлое, Бунин стремился понять, почему так быстро исчезло, разорилось и выродилось целое сословие мелкопоместных дворян. Дело было не только в экономике, в отмене крепостного права. Писатель ищет корни более сокровенные, его всё больше и больше занимает национальная психология, "русская душа." Размышления о суходольской душе, " над которой так безмерно велика власть воспоминаний, власть степи, косного её быта... древней семейственности", возникает в первой главе и, изменяясь, проходят через всю книгу, образуя философскую основу повествования. Мотив удивления, тайны, странностей, которые предстоит разгадать, главенствуют в повести. С первых же строк автор вводит в сферу необычного, запутанного, странного. Странной кажется привязанность целого ряда героев повести к Суходолу, к родовой разоренной усадьбе, где столько горя видели они. Странными были ихние взаимоотношения. "Непонятными были характерны людей, совмещающие в себе и доброту, беззаботность, мечтательность, и жестокость, своеволие, капризность, и смирение, долготерпение, покорность".
Суходольская дворовая девушка Наталья, безумно влюбившаяся в молодого барина Петра Петровича, совершает мелкую кражу, не сознавая своего поступка, и, жестоко наказанная этим же Петром Петровичем, остриженная и с позором отправленная на дальний пустынный хутор пасти гусей, до конца жизни преданно обожает его, молится за него. И здесь главное для Бунина не в бесчеловечной жестокости крепостных времен, хотя он и не смягчает ее, а в этой удивительной способности простой крестьянки на такую большую, безответную и само- отверженную любовь, перед властью которой все равны.
Суходол, как символ русского бытия, и дворовая Наталья, взращенная поэзией и дикостью суходольской, - два вершинных образа, в которых сказалось свое представление Бунина о России и русском характере.

Бунинские образы крестьян и крестьянок наделены такими чертами индивидуальности, что мы, как это бывает только при соприкосновении с настоящим художеством, забываем, что это литературные персонажи, плод фантазии автора. Это живые мужики и бабы, старики и старухи, батраки и отбившиеся от рук "хозяева", неудачники и несчастные "пустоболты". Но они же — во всем своем обличье — теперь уже не только народ со всеми их бедами и муками, надеждами и отчаянием, представители не одного своего, и не только одного Подстепья, но всей русской деревни начала века.
Когда Анисья Минаева, покинув пустую избу, в полуобмороке от истощения бредет в жаркий, цветущий летний день за двадцать верст к сыну, пустоболту и бродяге, пристроившемуся наконец на "место" в лесной караулке, она для нас как бы не литературный персонаж, а именно та, живая Анисья, каким-то чудом из горькой, мученической своей и безгласной, безвестной жизни запечатлена на страницы книги. Ее материнская печаль и материнская нежность к беспутному сыну, оставившему мать без крошки хлеба, ее страдания вызывают у нас прежде всего не восхищение мастерски написанным портретом, а просто душевный порыв, страстное желание помочь этой бедной женщине, накормить, приютить ее старость. Но вместе с тем эта женщина, бредущая проселками и полями, шатающаяся от слабости, жующая какие-то травинки ("Горох еще и не наливался. Кабы налился, наелась бы досыта — и не увидал бы никто"), предстает нам и как образ всей нищей, "оголодавшей" деревенской Руси, бредущей среди своих плодородных полей, плутающей по межам и стежкам. Эта дорога матери к сыну, к слову сказать, написана так, что остается в памяти как одна из самых потрясающих страниц русской классической прозы, и нечего пытаться пересказать своими словами "основное содержание" таких страниц: в них все так плотно, так слитно и незаменимо, что нет, кажется, ни одной строки, ни одной ноты лишней будто звучит печальная симфония.