Улыбка, в высшей степени презрительная, скривила губы заведующего канцелярией испанского консульства. Он вежливо объявил мне, что ходатайствовать о визе бесполезно, меня ни в коем случае не пропустят через Испанию.
— Почему? — спросил я.
— Вам лучше знать, — последовал ответ.
— Я никогда не бывал в вашей стране.
— Вы можете принести стране вред,— объяснил он, — и не ступая на ее территорию.
Он был очень доволен и горд, что в его власти отказать мне в визе. Когда он говорил, я видел кончик его языка — чиновник слегка шепелявил. Этим кончиком языка ему когда-то довелось лизнуть то, что именуется «властью». Власть пришлась ему по вкусу...

Я вам сейчас скажу начистоту, что я об этом думаю. Когда я был мальчишкой и учился в школе, мы часто ходили на экскурсии. Эти экскурсии был сами по себе очень интересными. Но, к сожалению, на следующий день учитель заставлял нас писать сочинение на тему «Наша экскурсия». После каникул мы всегда писали сочинение на тему «Как я провел каникулы» И даже после рождества, после святого праздника рождества Христова мы писали сочинение на тему "Рождество". И постепенно мне стало казаться, что школьные экскурсии, каникулы, рождество существуют лишь для того, чтобы писать школьные сочинения. Так же и писатели, которые были в лагере вместе со мной и вместе со мной бежали; все они пережили самые страшные и самые удивительные события нашей жизни - лагерь, войну, бегство,- словно лишь для того, чтобы потом их - описать.

— Скажите, а этот хасидский народ, который, как вы утверждаете, верит в бога,— может, он и в черта тоже верит?
— А как же,— подтвердил Кафка.— В доказательство попробую пересказать одну историю, меня она до костей пробирает. Жил-был мальчик, и узнал он, что неподалеку в городе живет раввин, настоящий мудрец. И так захотелось мальчику у этого раввина учиться, что стал он упрашивать отца с матерью послать его в тот город.
Жаль родителям расставаться с сыном, но тот все просит и просит, так умоляет, что однажды отец не выдержал и собрался в путь. Не успели они из городка выехать — сломалось колесо у телеги. Отец почуял недоброе, думает — вот знак божий, не надо никуда ездить. Но сын опять его упрашивать, и так умолял, что уговорил наконец. Едут дальше. Тут налетает свирепая буря, испугался отец, и возвратились они домой. От горя мальчик занемог, слег в постель. Врач и родители испугались, что мальчик умрет, если его не отправят к мудрецу в обученье.
Приехали они в город. Остановились в трактире, пошли ужинать. Вдруг подходит к их столу незнакомец, седой как лунь, весь иссох, взгляд суровый. Спрашивает, зачем, мол, приехали. Отец рассказал, а незнакомец ему и говорит:
— Счастье ваше, что я того человека хорошо знаю. Не посылайте к нему сына, никакой он не мудрец, только юношество совращает своим учением.
Опечалился отец, но и обрадовался, что в последнюю минуту удалось беду перехитрить, и везет сына домой. Только сын от горя совсем расхворался, и никакой врач не знал, как его лечить, и вскоре он умер. Прошло несколько лет, и вот заезжает отец случайно в тот самый город и останавливается в том же трактире. Видит — сидит за столом тот незнакомец, заметил его и спрашивает, куда же, мол, сын его подевался. Отец отвечает — так, мол, и так, умер. Незнакомец, как услышал, обрадовался, руки потирает, а глаза так и посверкивают.
— Так узнай же,— говорит,— всю правду. Тот мудрец достиг Большого света, а твой сын — Малого, и если бы они встретились, объявился бы Мессия. А теперь этому не бывать.

Как могла потом войти в эту голову бредовая идея, что только она, Марианна, и ее муж взяли на откуп любовь к этой стране, а потому с полным правом могут презирать и предавать ту, к которой они сейчас льнула? Никогда нам никто не напомнил об этой прогулке, пока для этого еще было время. Сколько бы сочинений ни писалось потом о родине, об истории родины, о любви к родине, никогда в них не упоминалось о главном – что наша стайка тесно прильнувших друг к другу девушек, плывущая по реке в косых лучах вечернего солнца, – это тоже родина.