Тропик любви

Персона нон грата! Господи, до чего же теперь все мне кажется ясным! Никакой возможности свободного выбора: бери, что дают и учись довольствоваться этим. Учись жить среди подонков, учись плавать, как канализационная крыса, а не то захлебнешься в нечистотах. Если решишься примкнуть к стаду, ты спасен. Чтобы тебя признали и оценили, ты должен уничтожить себя под ноль, должен слиться со стадом. Можешь мечтать, если будешь мечтать в ногу со всеми. Но как только ты начинаешь мечтать о чем-то особенном, то ты уже не в Америке американец - американский американец, - а готтентот в Африке или калмык, а то и шимпанзе. Как только у тебя появляется "инако"-мысль, ты тут же перестаешь быть американцем. И в ту же секунду, как только в тебе появляется что-то особенное, ты сразу оказываешься на Аляске, на острове Пасхи, а то и в Исландии.

Испытавший большую любовь, а это ужасная вещь, и погибший от горя
рождается вновь, чтобы не знать ни любви, ни ненависти -- только
наслаждение. Такая радость жизни, поскольку приобретена неестественным
путем, есть яд, исподволь отравляющий мир. Все, что создано с нездоровой
долей человеческого страдания, возвращается как бумеранг и несет разрушение.
Ночью улицы Нью-Йорка напоминают о распятии и смерти Христа. Когда земля
покрыта снегом и вокруг необыкновенно тихо, из чудовищных зданий Нью-Йорка
исходит музыка гнетущего отчаяния и безысходности -- такая, что забываешь о
собственной плоти. Ни один кирпич не положен с любовью, ни одна улица не
проложена для танца и радости. Все лепилось одно к другому с безумной мыслью
наполнить желудок, и улицы пропахли пустыми желудками, полными желудками и
желудками, наполненными лишь частично. Улицы пахнут голодом, не имеющим
ничего общего с любовью; они пахнут ненасытным брюхом и порождениями пустого
желудка, которые есть ничто.

Каждый день к концу ужина в столовую заходит ночной сторож. Это единственное человеческое существо, с которым у меня есть что-то общее. Он — никто. Он носит фонарь и связку ключей. Он бродит всю ночь из здания в здание, как автомат. Сторож приходит в столовую за своим стаканом вина как раз тогда, когда подают засохший сыр. Он стоит, протягивая руку. У него жесткие, проволочные волосы, как шерсть у английского дога, красные щеки и заиндевевшие усы. Он что-то бормочет, и Квазимодо приносит ему бутылку. Сторож берет ее, запрокидывает голову и, не двигаясь с места, медленно вливает вино себе в глотку. Мне кажется, что он льет в себя рубины. Почему-то меня это глубоко впечатляет. Мне кажется, что он вливает в себя все сострадание, всю доброту и человечность в мире. Опустошая эту бутылку до дна одним длинным глотком, он точно вбирает в себя все, что накопилось в мире за день. Этот человек значит меньше, чем кролик, — таким его сделали. В общем порядке вещей он не стоит даже селедочного рассола: Он — кусок живого навоза. И он это знает. Когда он, опустошив бутылку, смотрит на нас с улыбкой, мне кажется, что мир разваливается. Его улыбка — это послание через пропасть. На дне этой пропасти лежит наша вонючая цивилизация, а над ней, как мираж, витает эта неуверенная улыбка.