Тропик любви

Делай что хочешь, но только не затуманивай мои здоровые глаза своим меланхолическим дыханием!

Нотр-Дам поднимается из воды, как надгробный памятник, горгульи высовываются над кружевным фасадом.

Ни солнца, ни шума прибоя, ни набегающих волн. Холодный северный ветер с колючими иглами, ледяной, злобный, жадный, поражающий и парализующий.

В нём есть пробелы, но это пробелы между снами, и сознание скользит мимо них. Мир вокруг меня растворяется, оставляя тут и там островки времени. Мир - это сам себя пожирающий рак. Когда всё снова всосётся в матку времени, хаос вернётся на землю, а хаос - это партитура действительности.

Тем не менее очень трудно разговаривать с человеком, с которым у тебя нет ничего общего, и не выдать себя, даже если ограничиваешься односложными словами.

Я нашел Бога, но мне он не поможет. Мой дух мертв. Но физически я существую. Существую как свободный человек.

Мир может взорваться - я буду сидеть здесь и расставлять запятые и двоеточия.

До тех пор, пока мы будем выходить из женского лона с руками и ногами, до тех пор, пока нас не перестанут сводить с ума звезды над головой, а трава под ногами — оставаться источником ласки и чуда, до тех пор тело пребудет для нас камертоном тех мелодий, которым суждено срываться с наших губ.

Я — человек без прошлого и без будущего. Я существую, — и этим все сказано. Меня ничуть не волнуют ваши симпатии и антипатии; меня нимало не заботит, соглашаетесь вы со мной или нет... Я отнюдь не пульверизатор, из которого можно выдавить тоненькую струйку надежды.

В послеполуденный час, в воскресенье, когда пролетариат в состоянии тупого безразличия захватывает улицы, некоторые из них напоминают вам продольно рассеченные детородные органы, пораженные шанкром.

When I reflect that the task which the artist implicitly sets himself is to overthrow existing values, to make of the chaos about him an order which is his own, to sow strife and ferment so that by the emotional release those who are dead may be restored to life, then it is that I run with joy to the great and imperfect ones, their confusion nourishes me, their stuttering is like divine music to my ears.

When I came to Paris I was still an innocent girl. I read only Villon and Baudelaire.

They don't want to see sad faces in Russia; they want you to be cheerful, enthusiastic, lighthearted, optimistic. It sounded very much like America to me.

Мы точно табун диких лошадей с шорами на глазах. Несемся в сумасшедшем галопе. К краю пропасти – и вниз. Нам все равно – нам нужно бешеное движение и смятенье чувств. Вперед, вперед! Все равно куда. Мы мчимся – и пена выступает у нас на губах. Мы орем: «Аллилуйя!» Аллилуйя! Почему? Зачем? Бог знает. Это у нас в крови. Это в нашем климате. Это – и многое другое. И это – конец. Мы рушим весь мир. Но не знаем, зачем и для чего. Это наша судьба. Все остальное – ерунда…

Все чарует меня... Дым, ползущий через мост и пробивающийся меж нашими ногами, лязг стрелок внизу и семафоры - все это у нас в крови. Я чувствую ее тело, такое родное, сейчас оно все мое... Я останавливаюсь и глажу теплый бархат. Все, что было вокруг нас, перестает быть, и только теплое тело под бархатом рвется ко мне...

Сегодня двадцать какое-то октября. Я перестал следить за календарем. В нем есть пробелы, но это пробелы между снами, и сознание скользит мимо них. Мир вокруг меня растворяется, оставляя тут и там островки времени. Мир - это сам себя пожирающий рак...