Цитаты из книги Pet Sematary

Она выглядела как чудовище и сама становилась чудовищем…

– Если он умрет сейчас, я смогу с этим смириться, – проговорила она и как будто сама удивилась тому, что сказала.

Все трое кашляли, словно старые собаки, страдающие одышкой. Не заболел только Луис, и Рэйчел, похоже, даже обиделась на него за это.

Он купил ей шесть платьев, а я вернул из мертвых ее проклятого кота, так кто из нас больше ее любит?!

Никто не знает, зачем их строили майя – кто-то считает, что для наблюдений за звездами и счета времени, как Стоунхендж, – но назначение древнеегипетских пирамид известно всем… это памятники умершим, самые большие в мире надгробия.

Луис ответил, что Гольдман может засунуть чековую книжку себе в задницу. Гольдман сказал, что в любом опустившемся бомже больше потенциала, чем в некоем Луисе Криде. Луис сказал, что Гольдман может засунуть свои золотые кредитки туда же, куда и чековую книжку.

Луис вдруг испытал острую жалость к этой старухе, лежавшей на полу своей кухни среди рассыпавшихся яблок и шоколадных батончиков. Он подумал, что когда-то ей было семнадцать и все соседские парни с большим интересом пялились на ее грудь, и все зубы были своими, и сердце работало как часы.

Сильно выраженная аритмия, за которой явно должна была последовать остановка сердца. Норма, давайте не будем играть в Элвиса Пресли, подумал Луис.

– Я не хочу битое яблоко, папа, – сказала она, глядя на отца как на ненормального. – На нем будут темные пятна… фу!
– Элли, это невежливо!
– Не ругайте ее за правду, Луис, – попросила Норма. – Только дети говорят то, что думают. На то они и дети. Темные пятна – это и вправду фу.

Почти каждый вечер они с Рэйчел занимались любовью. После первого года брака они еще никогда не любили друг друга так часто, с таким пылом и удовольствием. Рэйчел считала, что дело в здешней воде из артезианских скважин.

Можно смеяться, можно рыдать… но раз оно непостижимо и неподвластно нам и мы все равно ничего с ним не сделаем, лучше не трогать его вообще. И тогда, может быть, ужас исчезнет сам по себе. Выйдет, как почечный камень.

Эти две-три секунды Луис боролся с собой за себя; он упорно боролся за свой рассудок, гнал прочь страх и растерянность.

Там красовалась свежая царапина, в том самом месте, где сухая ветка вонзилась в кожу… во сне.

Я иду в лес следом за мертвецом, я иду следом за мертвецом на кладбище домашних животных, и это не сон. Господи, миленький, это не сон. Это все происходит на самом деле.

Ему не нравился этот сон. Очень не нравился. Он был слишком реальным. Холодные узелки ковра, неспособность пройти сквозь дверь, хотя в любом уважающем себя сне человек запросто может (и должен) проходить сквозь стены и закрытые двери…

Паскоу не стал открывать дверь. Он просто прошел сквозь нее. И Луис, глядя на это, подумал с тихим изумлением: Вот как это делается! Замечательно! Так может каждый!
Он попробовал сам – и слегка удивился, наткнувшись на твердую деревянную преграду. Очевидно, он был непробиваемым реалистом, даже во сне.

Мертвые не возвращаются; это физиологически невозможно.

Кровь на лице засохла бордовыми полосами, и он стал похож на индейца в боевой раскраске. Сломанная ключица торчала наружу. Он ухмылялся.

– Джоландер. Ветеринар. Он записал Черча на послезавтра.
– Ага.
Черч. Скоро, старик, ты лишишься самого дорогого.

Луис всегда был далек от религии и не имел склонности к оккультизму и прочим потусторонним вещам. Он был совсем не готов к тому… к тому, что сейчас происходило.