Цитаты из книги Книга обманов

Подруга, которая психолог и вообще умница, сказала однажды, что мы, в сущности, можем выбрать любого из тех, кого любили, и прожить с ним всю жизнь. Я тоже прихожу к выводу, что долгий брак — это вопрос самодисциплины. Влюблённости прекрасны и бесконечны, следуют одна за другой, и всё дело только в том, чтобы выбрать кого-то одного и принять решение быть с ним. Потом можно отдаться течению времени и наблюдать, как страсть сменяется нежностью, восхищение — уважением, верность — преданностью, взаимопонимание — сродством, а потом ещё что-то происходит, я не знаю, но твоё дело только смотреть и переживать всё это. А можно сопротивляться или убегать — плакать, когда опадают цветы, привязывать созревшие плоды к веткам, искать поздние сорта, которые ещё свежи. Это тоже интересный путь, но тебе никогда не увидеть, как прорастут те семена, которых ты не дождался.

Катя-Катя, ты просто послушай, даже если сейчас не поймёшь, просто послушай: это бывает. Бывает, что любовь — не погоня, не череда обманов и маленьких, но непростительных преступлений друг перед другом. Говорят, — и я, знаешь, верю, — что счастье бывает каждый день, его не выдают изредка, вместе с выпивкой, травкой и адюльтером, оно всегда в воздухе, разлито как медленное молоко. Как в нас с тобой сейчас живёт ежедневная горечь, так, говорят, бывает — счастье. Утром просыпаешься, поворачиваешь голову — и вот оно, дышит. А ты смотришь на него и не плачешь, как случается, когда тебя не любят. И не злишься, как случается, когда не любишь ты. Просто ждёшь, что откроет глаза и улыбнётся. И покой у вас один на двоих, и солнце, и дыхание, и страсть, и старость. И солнце такое — каждый день. У меня этого никогда не было, но мне, Катя, хотелось бы.

Но когда-нибудь действительно становится больно, настолько, что сначала вспыхивает возмущение — разве можно живому человеку причинять такое. Хватаешь за плечи, поворачиваешь к себе — мне больно! посмотри на меня, мне больно! Невозможно дышать, в горле свистит — уродливые физиологические звуки, ничего романтичного. В груди жжение, в животе спазмы, в голове тоже какие-то микровзрывы — будто тебя в твою же смерть мордой ткнули и не дают закрыть глаза. «Мне больно» «Извини» Это снова и снова происходит, медленно и страшно, как во сне, когда перебираешь тяжелыми ногами, но не можешь бежать, заносишь руку для удара, а она падает. Ты говоришь — а слова пустые, сыплются даже без стука, в вату. И думаешь: «Так в аду».

С детьми всегда так: По выходе из младенчества мы только и делаем, что мучаем их, а они нас любят. Хотелось просто воспитывать и строить свою жизнь, а по факту получается, что всё время заставляешь, орёшь, разрушаешь. Разводимся, разваливая их семью, перевозим с места на место, меняем среду — и давим, давим, давим. Всего лишь выпрямлять, чтобы этот цветок рос ровно, будить до света в школу, ставить почерк, делать уроки — орать, да, но ведь это всё необходимо. (Не говоря даже, что мы просто люди, с нервами, с недостатками, самодурством, — нет, только о необходимом и оправданном давлении речь.) А они в ответ на это — даже сопротивляясь — неотступно отчаянно любят.

Вот, а потом он вырастает, и так стыдно, ты ему — прости, прости, а он — да нормально, всё правильно, сделали из меня человека. А ты смотришь, и никуда от этого не деться, — что он-то — был — ангел.

Она думала, что весь долгий грохочущий парад стоило бы заменить одним-единственным актом - шествием оставшихся ветеранов по Красной площади. Они, конечно, не будут так величественны, шумны и быстры, как танки и самолёты, но хотя бы раз в год люди должны их увидеть. Не обузой, как обычно, не поводом для казённого милосердия, не мелкой политической картой и не пунктом официального списка аутсайдеров ("инвалиды, пенсионеры, ветераны, сироты и прочие социально незащищённые категории населения") - пусть их увидят победителями. А деньги, сэкономленные на пафосе, пустить на лекарства, сиделок и прочее, прочее, прочее.