кораблей, утонувших по правилам, больше, чем утонувших без правил, – так статистика говорит.
Значит, дело в чем-то большем, чем знать или не знать, и глубже, чем дилетант или специалист.

Любить – это не слюнявая рекомендация… Сегодня любить – это жестокая необходимость. Иначе просто не выжить.

Математика – наука точная, потому что математика наука тощая… Неплохо сказано? А?
– Это сказал дурак.
– Первый раз слышу, чтоб так обозвали Гегеля.

Человек это не «механизм, только посложнее». Живое вообще не механизм. Живое – это другое. Нельзя взвесить желание. Чтобы взвесить воду, надо стоять на берегу. А где у желания берег?

Все дело в том, что выражение насчет ста умников и одного дурака подразумевает, что дураку потому бессмысленно отвечать, что он ответов не поймет.
А этот тип такое производил впечатление, что он ответы поймет. И это было самое непереносимое.

А странностей у старинного друга было сколько хочешь, и главная – что он был задумчивый. И его вопросы оглупляли любой ответ. Бывало, спросят его про известного и достигшего человека:
– Да ты знаешь, кто это?
– Кто?
– Чемпион на 50 километров.
– Квадратных? – спросит он.
– Почему квадратных?
– А что он с ими сделал?
– С кем?
– С километрами?
– Пробежал…

Если же у людей одна цель, но все действуют одинаково, то «гусеница» тоже туда не попадает, потому что все упрутся в первое непредвиденное препятствие… Если же все будут действовать по-разному, но будут иметь единую цель, то «гусеница» туда попадет, потому что будет огибать неожиданные препятствия… Потому что «принцип гусеницы» есть способ добраться до единой для всех цели… А не драка за кусок или тупо упереться всем в неведомую травину.

– Чтобы думать четко, – сказал Витька, – надо сначала думать нечетко… Четкость – это выводы. Если думать одними выводами, перестанешь замечать, из чего сделан вывод.

– Он говорит… Тихо-о-онечко…
– Тихонечко? – спрашиваю.
– Да, – отвечает. – На ушко…
– А как говорит? – спрашиваю.
– Вот так…
И подышала мне в ухо. И я понял: такой разговор – главный разговор. Все остальные рядом с этим – одно болботание.

Это все во имя логики… Но в ней зерно страшной ошибки, которая не становится роковой, потому что в решающий момент на логику плюют, – сказал Зотов ему, как самому себе. – Витька, формальная логика годится для неживого. А живое лишь соглашается ее проверить. Но потом оно расстается с ней и начинается живое поведение.

А в субъекте всегда тайна незаконченности, и старуха – субъект – манит к общению с ней еще больше, потому что отлетело от нее сходство с другими и накопилась тайна несходства. Я помню, как хоронили Ермолову, первую народную актерку державы, и Москва плакала по старухе, и королевский портрет ее я видел в музее, и он был незакончен, как сама жизнь. А кому нужны старые объекты, умершие еще при жизни и при жизни еще ставшие объедками?

«Сверхчеловеков придумал Ницше, но фашисты вывернули и его. Ницше объявил – сверхчеловеку все дозволено. Тоже не сахар, но фашисты постановили – кому все дозволено, тот и есть сверхчеловек».

Воображаемые кошмары — вот причина любого зла.

На школьном дворе среди цветов и речей молодая мама сказала с завистью, поглядев на Зотова и на часы:
— Хорошо, когда у, ребенка есть дедушка или бабушка.
— Я не дедушка и не бабушка, — сурово ответил Зотов.
— Кто же вы? — усмехнулась она.
— Я прапрадедушка.
Она испуганно отодвинулась.

Как отличить божественный
принцип от дьявольского?
— Между ними есть одно
заметное отличие, — сказал Громо-
боев. Они не видели, как он во-
шел. — Бог не требует расписки, а
дьявол требует. Потому что богу
важно знать — чего ты стоишь, если
дать тебе свободу, а дьяволу доста-
точно знать, что ты у него в руках.

— Дед, как ты относишься к сексу? — спросил Серега, вытирая подбородок.
— Раньше говорили — блуд.
— Как ты относишься к блуду?
— Не знаю. Я старый. Раньше я думал, что весь кобеляж от грязи и нищеты, а будет другая жизнь, и вы будете другие. Теперь жизнь другая, а вы — те же.
— Значит, ты против?
— Мужчину всегда тянет к женщине, и наоборот. Кто будет регулировать их отношения, если не они сами?

Один зашел — портфель, другой зашел — шляпа, третий — галстук. Бывает, трактор зайдет или станок, а чаще — либо канистра, либо сверло, либо запчасть. А чтоб человек зашел — этого не было. Чего не видела, того не видела — врать не буду. Мать говорила: отец человеком был. Не помню. Значит, последний скончался в сорок пятом. И остались мы с мамой смотреть на пиджаки, на велюровые шляпы.

Зотову никогда не нравилось ханжество и запреты любить, как людям этого хочется. Но ему не нравились задранные подолы на сценах и пляшущие шлюхи.

Добыча икры, проблема икры, страдания из-за икры, инфаркты из-за икры, интриги из-за икры, доносы из-за икры, разводы из-за икры, брошенные в роддоме дети из-за икры, и наконец — икра на столе!