Москва-Петушки

Само название этой книги уже обещает  незабываемое путешествие, полное приключений и неожиданных поворотов судьбы. Автор Венедикт Ерофеев мастерски возвращает нас в советскую эпоху, когда душа страны была полна противоречий и надежды.

Рассказ начинается с реалистичного описания типичного пейзажа в Москве: серые дома, радиоактивная пыль на улицах и пьяные граждане, стремительно двигающиеся к своему конечному пункту - Петушкам.
Главный герой, Веня, молодой интеллигент, с оптимистическими планами и одержимый идеей достичь конечной точки пути.

Все это время мы находимся вместе с Веней в поезде, находясь в плотной компании самых разных персонажей - от простых дачников до независимых душ искусства. Каждая встреча приносит с собой новую порцию юмора, драмы и философских размышлений. Автор нашаривает самые глубинные скрытые уголки самочувствия и жизни русского общества.
Но это не просто история о путешествии на брусчатой дороге в далекие Петушки.

В каждом рассказе автор проникает сквозь повседневные моменты и обращается к самым сокровенным чувствам нашей души. Он обнажает противоречия нашей и советской реальности, истинное счастье людей, в которых оно борется с внешними обстоятельствами. Мы переживаем вместе с Веней его радости и тоску, его настрой и опустошение.

Ерофеев мастерски играет словами, создавая картину, в которую мы можем поверить, и, что самое важное, поверить в Веню и его мечты о Петушках. Он заставляет нас улыбаться и смеяться вместе с героем, одновременно ощущая горечь русского существования.

"Москва-Петушки" разрушает привычные рамки и представления о художественной литературе. Это своеобразный памятник, посвященный русской душе и историческому времени, которое завершатся неизбежным концом пути.

Это книга, которая заставит задуматься о нашем месте в этом мире, о наших мечтах и о том, чего мы жаждем достичь. "Москва-Петушки" - это не просто произведение искусства, это воспоминание о нашем путешествии, о наших сомнениях и о нашем стремлении к счастью.

Как же не быть мне скушным и как не пить кубанскую?
Я это право заслужил.

Позавчера в разговоре о литературе сказала, что мне сейчас в разы ближе Воскресение Толстого, чем Петушки Ерофеева. Потому что изнываю от театральных историй пьяного интеллигента, бесконечно непонятого и неистово страдающего. Недавно перечитанная Мастер и Маргарита разочаровала похожей претенциозностью и вычурностью, начатый в прошлом месяце Альтист Данилов так и лежит забытый на нижней книжной полке, собрание Довлатова давно запылилось на верхней. И вот в этот момент я внезапно и очень явственно почувствовала весь груз восьми прожитых лет - с момента юной и кокетливой влюбленности в Петушки до брюзгливой старческой пресыщенности.

Открыла школьную тетрадь с конспектами по Ерофееву и нашла запись, что эта поэма - антивоскрешение, ибо в мире Венички воскрешение невозможно. Потом вспомнила сказанные мной пару дней назад в разговоре слова о романе Льва Толстого и немедленно порадовалась. Потому что страшный абзац про собственную скукоту героя, словно скопированный из моего дневника годовалой давности про принципу ctrl+c и ctrl+v - явный путь от жизни к смерти. Иронично, что последние слова тоже отсылают к моим школьным записям по литературе. Мы изучали Петушки в 17 лет.

Ненормальное дело - радоваться проявившейся возрастной любви к прозе Льва Толстого. Но я больше не очаровательная девочка в подростковом возрасте. Пьяный Веничка давно зарезан в незнакомом подъезде.

При всём при этом я пью. Ещё как пью. И всё же воспевать высоты алкогольных мыслей, гордиться самосочинённой инаковостью и умирать от депрессии не готова. Ерофеевский приём карнавализации, белогорячные разговоры с ангелами и Сатаной, непросыхание вместо работы и кривые графики непросыханий вместо отчётов, бесшабашные алкогольные коктейли из лака, клея и одеколона больше не веселят. И мне очень хочется увидеть тот волшебный день, когда сакральная русская тоска, так и не переведённая Набоковым на английский язык - наконец перестанет быть в тренде.

Чем отличается алкаш пролетарский от алкаша интеллигентного? В целом, они похожи, т.к. оба, в обязательном порядке, отвечают двум критериям:

• Количество "бухих" дней в году превышает (с различной степенью значительности) количество дней "трезвых".
• Само употребление не доставляет такого удовлетворения и даже счастья, как последующей процесс опохмелки.

Книга В.Ерофеева именно об этом - об алкашах, бытовых пьяницах, запойных периодически и постоянно не просыхающих. И только им она может быть понятна до конца. Те, кто видит в ней одну из сторон истинной картины советского быта, или не жили в те годы в СССР или не бухали. Те, кто будет выискивать в ней высокие философские идеи или искание Бога, их там не найдёт. Ибо книга, весьма доходчиво и жизненно, описывает чаяния и желания пьянчуги, у которого уже нет возврата к прошлому, т.к., даже если он и "завяжет", потерянное ему никогда не вернуть. Она об этом и только об этом. Так что, если не знаете, что такое жуткое похмелье, то всю прелесть мысли, описательных тонкостей и психологических нюансов, применяемых автором, понять просто невозможно...
Некоторые мои знакомые - молодые читатели, воспитанные на книгах В.Пелевина, находят в страданиях Венички эдакий даосизм "а ля совьетИк". Специально для них говорю - нет там никакого даосизма. Если, конечно, Путь Дао и Белая горячка - это не слова-синонимы.
И книжка эта, по сути, страшная. Тем, кто хоть раз прочувствовал всё описанное на своей шкуре, читать её не очень весело. Причём это касается не только алкашей, но и членов их семей, друзей и родственников, переживших вместе с домочадцем, другом, братом ад алкоголизма...

Перечитана мной вчера, после двухдневной хорошей пьянки и в процессе восстановления утраченных сил посредством портвейна красного "Массандра", 2008 года розлива...

В то время как где-то далеко-далеко на западе Акула Хант в красках живописал кислотные подвиги Рауля Дьюка и Доктора Гонзо, где-то далеко-далеко на востоке Веничка Ерофеев писал свою (почти по Гоголю!) поэму об алкогольно-трансцендентальных скитаниях собственного alter ego (не в красках: "Слеза комсомолки" не ЛСД, - скорее, в ч/б, монохроме а-ля Достоевский; но во многом, пожалуй, не менее... психоделично). Кому - Американская Мечта, кому - Петушки, земля обетованная. Все, кажется, едва ли не то же самое; но - помноженное на нищенские советско-российские реалии, но - обильно приправленное достоевщинкой, и там, где у того же Томпсона еще смешно, у Ерофеева - уже почти страшно. А еще - весьма постмодернично: обо всех этих цитатах, отсылках, символах огромное исследование можно написать (но только не сейчас, извините).
"О! Узнаю! Ангелы Господни! Это вы опять?"
P.S. А кто считает, что это "про алкашей" - тот дурак и ничонепонял.

"Транс-цен-ден-тально!"
Какой великолепный язык, бесподобный, великий и могучий русский язык! Это моя первая мысль во время прочтения поэмы. Да, это действительно поэма - поэма русской души, русской жизни. За историей путешествия из Москвы в Петушки Венички Еврофеева скрыто такое огромное количество культурных пластов, что поражаешься эрудиции и таланту автора. В книге огромное количество ссылок: на современников Ерофеева, на Достоевского и других русских классиков, Библию, советсткую пропаганду.
Во время чтения поэма все время вызывает очень сильные эмоции, в начале смеешься от души, в конце чуть не плачешь.
Юмористичекое начало с толикой философии, заканчивается фантасмагорией и трагедией.
Текст хочется разбрать на цитаты, и читать, читать, читать и перечитывать.

Это я – Веничка! Думаю Э. Лимонов точно читал, Ерофеева, перед тем как написать «Это я – Эдичка» , свою самую знаменитую книгу. Оба произведения характерны искренностью и автобиографичностью. Автор сливается с главным героем, а герой с автором, в результате весь остаток жизни у обоих спрашивали, а правда ли, а было ли, до сих пор не понимаю к чему эти вопросы, когда речь идет о литературе. Многие писатели препарировали свою собственную жизнь, чтобы родить литературное произведение. Ведь, как хорошо всем известно, даже посредственный писатель, может написать одну стоящую книгу и будет она о себе самом. Безусловно, Ерофеев – это не посредственный, а легендарный писатель, хотя бы от того, что создав свою поэму «Москва-Петушки», ему была безразлична дальнейшая судьба произведения, публикации, тем более тиражи, он написал и написал. Выполнил свой долг или просто творческий акт, как художник он создал совершенно небольшое произведение, которое оказалось признано и зачислено в ранг легендарных. В СССР постмодернизм возник в те же годы, что и на Западе, и развивался по тем же законам. Но русский постмодернизм считается за рубежом самым авангардным. В прозе Ерофеева это отлично прослеживается, так как его поэма «Москва-Петушки» создана как алко-эпопея, через радикальные, подчеркнуто эпатирующие приемы. Чего только стоят знаменитые рецепты коктейлей от Венички: «Ханаанский бальзам», «Дух Женевы», «Слеза комсомолки», «Сучий потрох». В составе политура, клей БФ, тормозная жидкость, одеколон, лак, средство от потливости ног, одним словом пьют в поэме до одури, а главный персонаж это профессиональный алкоголик, который своим примером показывает нам все прелести и негативные моменты такого образа жизни. «Все как-то уже настолько одурели, и столько было тумана в каждой голове, что ни для какого недоумения уже не хватало места» .
Нужно обратить внимание на построение поэмы. Она создана в цикличной манере, то есть начало и конец происходит в одном и том же месте – это подъезд многоквартирного дома. Начало поэмы, как пробуждение после очередного запоя, как следствие похмелье и возрождение, окончание смерть, от шила, которое вонзили в горло. Веничку пригвоздили как Иисуса, в процессе пьесы он разговаривает с ангелами, в начале пьесы он спускается по сорока ступеням того самого неизвестного подъезда, подъезда-сада, в котором в конце найдет свою гибель. На сороковой день после смерти определяется место нахождения души человека – это рай или ад. Поэма пестрит отсылками к Религиозным сюжетам, но об этом и без меня много написано .
«Тьма есть тьма, и с этим ничего не поделаешь. Тьма сменяется светом, а свет сменяется тьмой – такого мое мнение» . Веничка осознает и принимает цикличность жизни и готов принять свою судьбу, какой бы она ни была. С самого начала произведения чувствуется некая заброшенность Венички: «Все, о чем вы говорите, все, что повседневно вас занимает, – мне бесконечно посторонне. Да. А о том, что меня занимает, – об этом никогда и никому не скажу ни слова. Может, из боязни прослыть стебанутым, может еще от чего, но все-таки – ни слова» . Он «Чужой», он не просто Бригадир монтажников ПТУСа. Веничка вспоминает Кантовское – an sich (Вещь в-себе) и Гегелевское fur sich (Для-себя-бытие), но трактует эти понятия определенным образом: «Лучше всего конечно, и an sich и fur sich, а именно вот как: два часа подряд пейте что-нибудь крепкое: старку, или зверобой, или охотничью. Пейте большими стаканами, через полчаса по стакану, по возможности избегая всяких закусок. Если это кому-нибудь трудно, можно позволить себе минимум закуски, но самой неприхотливой: не очень свежий хлеб, кильку пряного посола, кильку простого посола, кильку в томате» .
Не будет преувеличением назвать поэму «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева одной из талантливейших русских книг XX века. Как все гениальные произведения она тесно связана с реалиями и атмосферой эпохи и написана так, что читатель и много лет спустя понимает, что герой её – насквозь русский человек. Ну а радикальный алкоголизм, показанный в поэме, в первую очередь явление постмодерна, с которым тяжело иметь дело, ведь в его концепции можно обыграть любую вещь и идею так, что зачастую и узнать ее будет невозможно…

полагаю, эта книга навсегда станет для меня примером того, как важно читать до конца.

дело в том, что основную часть «Москвы — Петушков» я читала... не сказать чтобы с трудом — книга написана легко и весело, очень живым и чистым языком, её можно воспринимать как обычный сборник анекдотов, — но с видом довольно кривым. я совсем не из тех «легковесных», кого, по Ерофееву, ожидает где-то там благодать, я — из «серьёзных», и сентиментальное пьянство, а вместе с ним пьяная набожность — регистр чувства и мысли мне понятный, но слишком уж неглубокий, быстро себя исчерпывающий. да-да, высокое и низкое, аполлоническое и дионисийское, постоянное снижение регистра библейских притч и романтизация советского быта. даже когда пошёл густой и действительно в полной мере жуткий «Малхолланд драйв», когда реальность стала распадаться и заселяться хтоническими тварями, я лишь кивнула: ну, да, а чего ожидать в конце запоя, как не белочки?

но потом я дочитала до:

«Ибо жизнь человеческая не есть ли минутное окосение души? и затмение души тоже. Мы все как бы пьяны, только каждый по-своему, один выпил больше, другой меньше...» — ну и далее.

и ведь не то чтобы я на этих строках поняла что-то про книгу, чего не понимала раньше, всё-таки лирический религиозно-экзистенциальный сюжет в ней не заметить сложно. но у меня случился эмоциональный контакт с текстом, которого прежде не было; и ретроспективно по нему всему прокатился, и до меня добралось.

короче, мне очень понравилось.

финала такого я, кстати, совершенно не ожидала. в смерти-то ничего страшного нет — прямо было сказано, окосение — минутное, а вот кольцевая композиция вызывает подлинное отчаяние. и никуда не вырвешься, и ничего не выучил, и там же и остался. эх.

P. S. не подглядывая в критические заметки, при непосредственном восприятии — я была уверена, что неизвестные четверо — это евангелисты. коль уж скоро Господь предаёт и ангелы оборачиваются злобными детьми, логично вроде, что убивать должны не какие-то абстрактные легионеры, а те самые, которых узнаёшь и при этом не хочешь называть. соседи по общежитию, которых на самом-то деле всё это время смущало, что ты не ходишь в сортир и пребываешь с ними всё-таки не в одной весовой категории, которые рядом с тобой чувствуют себя примитивным пролетариатом.

но никто из критиков мою возвышенно интеллектуальную гипотезу не разделяет.

Приятно воспоминание о книжке "Москва - Петушки" Вени Ерофеева. И только так могу я называть автора после этой поэмы - Веней. Мне кажется, что я один из тех, кто ехал в этой электричке и пил горькую... Как-то дико называть собутыльника полным именем. Веня оставляет в душе широкий рубец. Если обычно читателю кажется, что он разговаривает с автором, то в данном случае читатель с автором выпивает.

Впрочем, простите мне мой фальстарт... Поторопился. Произведение Вени неспроста называется поэмой. Нет, это поэзия, настоящая поэзия, хоть и в прозе. Пьяная оду миру через катаракту охмелевшего глаза. Это философия бытия, которая была изложена уже вчерашним перегаром, охмеленным утренним пивом. Чего только стоят рассуждения об алкогольных коктейлях!

Поэма - своеобразная летопись событий, приключающихся с героем от станции к станции. Главы поэмы так и называются: "КУЧИНО — ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ", "ФРЯЗЕВО — 61-й КИЛОМЕТР" или "ОМУТИЩЕ — ЛЕОНОВО"; они коротенькие, но емкие. Здесь и есть и философия, и размышления, и социальная структура, и духовная составляющая.
Какая гармония в разнообразии людей, путешествующих от Курского вокзала до Петушков, "у каждого свой вкус — один любит распускать сопли, другой утирать, третий размазывать". Персонажи и характеры очень колоритны, это живые люди с советской бытовухой, простыми суждениями и беглым взглядом на мир. Перед нами предстает новое горьковское дно, пульсирующее под мерный стук колес электропоезда. В то же время, между пассажирами "нет различий, кроме различия в степени между различными степенями и отсутствием различия", как говорит Веня. Гармония в разнообразии - единое вещество разнообразия, сверенное в плавильном котле пьяной философии.
Кстати, философия поэмы заслуживает отдельных восторгов. Здесь вам и теологические темы - рассуждения о Боге и Рае. Словом, пьяный в доску Веня вдруг оказывается ближе к Небесам, чем любой другой пассажир - он разговаривает и об ангелах с людьми, и о себе с ангелами.
Веня проникнут любовью к миру, и сложно здесь делить пьяную любовь и любовь душевную - душа и спирт смешались в единую химическую массу, и наш герой восклицает: "Бог, умирая на кресте, заповедовал нам жалость, а зубоскальства Он нам не заповедовал. Жалость и любовь к миру — едины". Представьте себе! Какие слова: не заповедовал нам Бог зубоскалиться. Сколько в этой фразе красоты, сколько милости, сколько любви к ближнему! И ведь по-своему безобиден и несчастен тихий пьяница, притомившийся на лавчонке вокзала. Сколько в нашей жизни их? Что же? Не люди они? Чего ж тут воротить нос или ухмыляться гордою улыбкою. Да в этом пьянице больше святости, чем в трезвом чистоплюе! Вот вам и притча о мытаре и фарисее в новом пересказе.
Опомнитесь, люди! - как бы кричит нам герой Ерофеева, - ведь "революция достигает чего-нибудь нужного, если совершается в сердцах, а не на стогнах". Человека можно полюбить, только преобразовав свое сердце, а потом и мир преобразуется. И что толку от общества, где ценности совершенно иные? Где так важны успех, статус, власть.

Изнанка совкового лоска с извечным карьеризмом - отсутствие души, а у Вени-то душа широкая. Он любит всех - любого человека, любого падшего, и, в особенности, "падшую". Ведь говорил же Максим Горький на острове Капри: "Мерило всякой цивилизации - способ отношения к женщине". Таких женщин знал Веня, совершенных женщин: "Она подошла к столу и выпила залпом ещё сто пятьдесят, ибо она была совершенна, а совершенству нет предела". Никто не искал красоту и женственность в таком простом действии обычной бабы? Подошла и хлопнула 150. Но как красиво передает нам этот жест прекрасная алкогольная поэзия.

Сильна ли сила искусства? Сильна. Настолько сильна, что Веня Ерофеев предвидел свою смерть. Он знал, как умрет и от чего. Случилось как по писаному, в метафоре, конечно же. "Москва - Петушки" - произведение самобытное. Не знаю, есть ли еще что-то похожее? По крайней мере, я не встречал.

Спасибо, Веня!

Пить, говорить и пытаться романтизировать действительность, в которой нет особого повода для романтики - очень русский подход к реальности. И, как ни странно, реалистичный.
Образованный, но заплутавший в лабиринте невзгод человек (создаётся ощущение, что по доброй воле щаплутавший) едет в Петушки. К мечте с рыжей косой, а может и к больному (живому ли?) сыну. Ему тяжко, тяжесть эту он хочет сделать совсем невыносимой с помощью алкоголя, но реальность раз за разом добирается даже через высшие стадии опьянения.
Мрачная, страшная история о поездах в" не туда", о выгорающих людях, большая часть которых даже не видит, как затухает мысль. А кто видит, тот...
У Стейнбека в "Квартал, Тортилья-Флэт" вышло романтичнее. У Ерофеева - честнее.
И все про правду. А выход-то где, господа писатели?