Открытость бездне. Встречи с Достоевским

Творчество Достоевского постигается как итог борьбы писателя, строящего логические эксперименты, со своим собственным вероисповеданием, как ключ к пониманию трагедий XX века. Автор исследует "точку безумия" героя Достоевского, пути воплощения "идеала Мадонны" и "идеала содомского" (Мышкин, Ставрогин), пытается понять внутренний строй его великих романов начиная с "Преступления и наказания".

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,4

24 оценки

5
58%
4
33%
3
8%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 26Хотят прочитать 109

Рецензии

Unikko
26 февраля 2016
О Достоевском. Личное
«В своей душе он умел уместить целую вселенную».
Умение созерцать бесконечность и осознание конечности всего сущего – вот предельные грани человеческого духа. Лишь немногие избранные способны приблизиться к одной из них, и только считанные единицы (к счастью!) обречены соединить в себе оба полюса.
Путь к Достоевскому для Григория Соломоновича Померанца начался с личного переживания чувства бездны. «Идея, которая ушибла меня, была идеей бесконечности… Я сосредоточился и месяца три созерцал один самодельный парадокс: «Если бесконечность есть, то меня нет; а если я есмь, то бесконечности нет». Шли лекции, а я сидел и ворочал в сознании свой коан (интеллектуальному анализу он не поддавался. Можно было только глубже и глубже вглядываться)». Именно в героях Достоевского Померанц увидел родственную душу, братьев «по любви к вечности и по наивности своих попыток прикоснуться к вечности». Прочтение Достоевского через призму личного переживания (к которому относится не только чувство бездны, но и опыт лагерной жизни, восточная философия, Тютчев и Даниил Андреев) делает статьи Померанца удивительно волнующими и чувственно-наглядными. Особенно хочется отметить эссе «Князь Мышкин» - головокружительное размышление о главном герое романа «Идиот» и «Эквлидовский и неэвклидовский разум» (название отсылает к знаменитому диалогу Ивана и Алеши: «у меня ум эвклидовский, земной»).
Но обратная сторона ощущения «вечности и бесконечности мира» - осознание конечности человеческого существования и страх смерти. То, что испанский ценитель Достоевского, Мигель де Унамуно, называл «трагическим чувством жизни». Именно «на стыке» вечности мира и конечности своего «я» и возникает чувство бездны или «тютчевский вопрос о смысле человеческой жизни в бесконечности», как пишет Померанц. «Древний» метафизический вопрос, который Достоевский расширил, углубил и перевёл на новый уровень осознания. Однако развивая свою мысль, автор постепенно подменяет «чувство бездны» Достоевского собственными ощущениями. По мнению Померанца, «Достоевский боится бездны». А поскольку существует страх, Померанцу кажется, что Достоевский, как любой здравомыслящий человек, падающий в пропасть, должен искать, за что зацепиться. Однако мне подобная интерпретация «страха» Достоевского не очень нравится. В этом смысле, думается мне, Достоевский не любой и не здравомыслящий. Он переживает бездну… как бездну; пустоту, ничто, не имеющее ни границ, ни пределов. Бездна, бесформенная стихия, и есть бытие Достоевского. Он знает, что опоры нет, но ужаса не испытывает. Ни ужаса, ни отчаяния.
Для Померанца Достоевский одновременно «и борец с демонами, и одержимый» (можно добавить – и сторонний наблюдатель за развернувшейся борьбой), а такое положение, по глубокому убеждению автора, противоречиво, неустойчиво и опасно. Нужна несокрушимая гармония, «парение в духе»: бесов необходимо победить. Безусловно, автор прав в оценке Достоевского как христианина. Можно сформулировать «простой катехизис», к которому следует всегда прибегать: как бы на моём месте поступил Христос? Ни поведение Достоевского как исторической личности, ни поступки его героев, даже самых «положительных», этому правилу не соответствуют. Отсюда следует вывод: «Достоевский поразительно много сделал для обличения демонических сил в человеческой душе, но преобразить себя он не сумел».
Раздвоенность Достоевского (и его героев), метания между идеалом Мадонны и идеалом Содомским и невозможность достичь гармонии оценивается Померанцем как несовершенство и противоречивость. А может быть, тут не противоречие, а сложность? Достоевский, действительно, антиномичен. И его книги не поддаются буквальному прочтению и логическому объяснению. Отсюда, кстати, проистекает ещё одна «ошибка» Померанца: попытка рационально объяснить то, что не поддается разумному объяснению. (Похожую «оплошность» допускает Алёша в беседе с Иваном). Например, анализируя так называемые «ксенофобские» статьи Достоевского, Померанц приводит ряд цитат и делает вывод:

Во всех этих цитатах, которые я выписал достаточно полно, поражает совершенное пренебрежение здравым смыслом… Нищета девяти десятых евреев объясняется тем, что сами занятия их несут в себе кару, ибо нехорошо торговать чужим трудом. Но тогда непонятно, почему Ротшильд от этого же занятия богатеет, и почему не богатеют портные, сапожники, столяры, возчики, наконец – мелкие лавочники, честно торгующие крупой и селедкой (а вовсе не чужим трудом); и почему бедны русские крестьяне, за что их наказывает Бог.
Сначала автор прозорливо отмечает «пренебрежение здравым смыслом», а затем с помощью логики пытается доказать несостоятельность «бессмысленных» рассуждений Достоевского. Разве так проявляется «здравый смысл»?
По мнению автора, появление «злых» статей вызвано полемическим задором Достоевского. Не удержался. Высказался слишком сильно и грубо. Перегнул палку. И появилась пена на губах ангела. (Кажется странным, что Померанц воспринимает публицистику Достоевского как некую идеологическую конструкцию, очень всерьёз и буквально). Показательно, что соответствующее эссе начинается с описания встречи автора с пожилым Бахтиным. Померанц хотел обсудить с Мастером некоторые свои статьи о Достоевском, в первую очередь, конечно, выслушать критику и указания на ошибки, но Бахтин от полемики уклонился. Возможно, не потому, что считал спор - злом (а именно такой вывод делает автор), а потому что ему было не интересно. Вряд ли, я думаю, Померанц мог сказать Бахтину что-то новое о Достоевском. То, что показалось заслуживающим внимания, Бахтин отметил и обсудил (эссе об эвклидовском разуме), а остальное, быть может, показалось ему просто скучным.
«Националистические» статьи Достоевского (особенно вырванные из исторического контекста и из контекста дневника писателя) очень легко оспорить и опровергнуть. И столь же легко оправдать. Но суть в другом: подобные статьи не требуют реакции или ответа. Тут как в Легенде о Великом инквизиторе – нужно промолчать. С другой стороны, желание Померанца высказаться понятно: он разочарован «злобой и ненавистью» уважаемого Фёдора Михайловича. Насколько я могу судить, Померанц принципиально был против проявлений «национализма» и «почвенничества» у любого писателя. Позиция, заслуживающая уважения, однако сам автор придерживается её не всегда:

патологией древних евреев была диаспора. Евреи ведь с самого начала чужаки, «пришельцы», «странники» (так переводится само слово «иври»). В странствиях вынашивали они образ Спасителя. Но, собственно, вынашивали пророки, а кругом было много гниющей, вырождающейся плоти. Дух святой вошел в гниющее тело. Греческий народ, несмотря на все свои пороки и извращения, был гораздо здоровее. Но он остался в язычестве, пока его не просветил ап. Павел. Русской патологией была беспочвенность, созданная Молохом Российской империи, ломавшим на куски свое собственное прошлое, как Грозный с опричниками и Петр на всешутейшем и всепьянейшем соборе. Русской патологией была сама эта империя, Третий Рим, ради которого народ был отдан в рабство, в крепость, предан батогам, дыбе, шпицрутенам и всем прочим казням московским, – единственно ради того, чтобы держать другие народы, павшие под власть царей, в еще большем унижении.
В целом, в концепции «Достоевского», созданной Померанцем, ключевую роль играет именно «национальная идея»: о неограниченном размахе русской души и «способности русских к одновременному созерцанию противоположных духовных глубин». Русская «широкость» оценивается Померанцем как временное и несовершенное состояние, требующее разрешения по аналогии с диссонансом в музыке. Раздвоенность обязательно должна перейти в гармонию. Мнение, наверное, разумное. Но мне ближе представление о Достоевском как о цельной личности. Раздвоенность, противоречивость, возможно, безумие, но Достоевский свою «широкость» выдержал. Как оказалось, не только для себя. Конечно, прав Померанц, разумный человек, столкнувшись с бездной (то ли по причине духовного несовершенства, то ли из-за профессионального любопытства), не бросается в неё вниз головой. Он ищет, за что ухватиться. Достоевский и есть спасительная опора.
Читать далее
17 понравилось
0
617
Kate_Lindstrom
25 ноября 2020
Мрак и свет
Имя Григория Померанца мне мало о чём говорило, но портрет Достоевского на обложке моментально дал понять, что мне надо прочитать это. Я встретилась с противоречивым, местами очень прозорливым, глубоким и личным исследованием феномена Достоевского. Хочу поделиться с вами тем, что показалось мне интересным. Прошу обратить внимание, что сама книга составлена как сборник эссе разных лет, поэтому в целом текст немного сумбурен. Мои заметки тоже не избежали некоторой мешанины.
Мир Достоевского глубок, это мир-бездна, где не видно конца. Кому-то плохо от встреч с глубиной. Померанцу, например, смотреть в бездну не страшно, но при этом слишком тесно в книгах Гоголя. Романы Достоевского — это всегда исповедь, совместное с героями путешествие от помысла к преступлению и от преступления к покаянию. Преступление не всегда означает физический акт, к слову.
Чем, помимо глубин, может отталкивать проза Достоевского? Конечно, истериками. Надлом душ, выражающийся языком отчаяния, может привести некоторых читателей в замешательство. Но Померанц считает, что отчаянные времена требуют отчаянных мер, а высшие точки судьбы, перерождения души, не могут быть тихими. (Пламенный привет Стефану Цвейгу и его эмоциональным крещендо в конце каждого произведения...)
Русской литературе XIX пришлось за одну сотню лет решать все задачи, стоявшие перед писателями Запада на протяжении многих сотен, и большинство русских писателей того века сначала отдавали дань романтической традиции, после чего переходили к реализму. Достоевский пошёл в обратном направлении, начав с реалистичности "Бедных людей", после чего утонул в мутном символизме "Двойника". Смешение этих жанров предопределило писательский метод Достоевского — реализм снаружи, символизм внутри.
На каторге, которая полностью перевернула сознание Достоевского, он встречает убийцу по фамилии Орлов. Этот человек абсолютное зло в глазах писателя, так как не знает мук совести. С тех пор Достоевский во всех своих книгах выписывает Орлова, как физическое воплощение последнего предела, темной души, а для противовеса изображает кого-нибудь, похожего на Иисуса. Все самые тяжёлые схватки переносятся в пределы одной человеческой души.
Если обратиться к излюбленной для многих литературоведов теме сравнения Толстого и Достоевского, то вот к каким выводам приходит Померанц:
1. Толстой создает цельные, гармоничные миры, и старается заселить их такими же героями. Люди, полные жизни и воли к жизни, не задающие лишних терзающих вопросов, поощряются автором, а души мятущиеся наказаны (Андрей Болконский, Анна Каренина). Достоевского не интересует гармония мира, точнее, её он видит достижимой только при условии перенесённого на грани возможного страдания. Поэтому у Толстого нас встречают размашистые поля, дворцы и улицы, а Достоевский пишет мрачные кабаки, ночлежки и подполья, даже широкий Петербург скукоживается до тупиковых двориков. Красивых и цельных личностей Толстого у Достоевского не сыскать, все его герои порабощены и искажены какой-то фанатической идеей или страстью.
Толстого можно читать кусками, Достоевского — только целиком.
Толстой говорит нам о гармонии с природой, внешним миром. Для Достоевского красив только чистый дух внутри людей, а природа ему чужда.
Ничтожное становится высоким, а высокое ничтожным в романах Достоевского. Земная жизнь ценна только при условии жизни загробной. Это сближает мысль писателя со средневековыми мыслителями. Очень важным моментом Померанц считает то, что большинство персонажей Достоевского мыслит "эвклидовским" разумом, не способным осознать бога. Но только выйдя за эти пределы, можно понять божий замысел. Христос молчит, потому что люди не понимают его языка. Тут даже появляется сравнение молчащего Христа Достоевского с мёртвым богом Ницше. Мол, в эвклидовском разуме бог действительно мёртв.
Здесь мы с Померанцем впервые серьёзно расходимся во мнении. Я уважаю право других на вероисповедание, но сама не верила в бога или высшие силы ни дня своей жизни. Для меня аргументы о непознаваемости бога всегда звучат как издевательство, потому что эта уловка не предполагает никакого аргументированного спора. Ты не веришь в бога, потому что он непознаваем. Конец дискуссии.
Ницше, на мой взгляд, убил бога именно для того, чтобы мы перестали уже искать защиты у высших сил, перестали перекладывать свою личную ответственность на некоего мифического дядю в небесах.
Мы плавно переходим к рассуждению о "записках из подполья". Для Померанца это произведение, которое разделило творчество Достоевского на две половины, и я согласна с ним. Но то, что Померанц считает топтанием на месте, я воспринимаю как важнейшую книгу. Сам того не понимая, Достоевский открывает экзистенциализм. Он задаёт важнейшие вопросы, но не даёт ответа. Это-то и не нравится Померанцу, который очевидно склоняет нас к появлению веры как к единственному способу "спастись". Эта логика присуща и Фёдору Михайловичу, но мне такой вариант не подходит. Вся тьма и боль романов Достоевского слишком правдоподобны, но в своём очищении богом он всегда чуть-чуть фальшивит. Я не берусь судить, верил ли сам писатель, да и не моё это дело. Просто ответ, на мой взгляд, не в боге. Но в людях.
Искусство Достоевского — это психологический эксперимент по освобождению всех бесов на волю, с надеждой на спасение. Мне кажется, что глубина и боль его романов в том, что самый чистый и благой свет, какой был, например, в князе Мышкине, не может существовать на этой земле без того, чтобы быть разрушенным, погубленным. Но даже это не вынуждает меня думать, что мы погрязли в грехе, и что надежда только в вере. Мне в принципе не нравится религиозное чувство вины за всё, что ты делаешь и даже думаешь. Я не так умна, как Достоевский, но у меня свои представления о вещах. И я не знаю, что нас спасёт, кроме нас самих.
Чем больше Померанц давил на меня религией, тем холоднее я была к его словам. Но я признаю за ним невероятную начитанность, глубокое понимание сути многих явлений литературы. Я многое ещё могу сказать об этой книге, но мне кажется, что будет уже неприличным вынуждать вас читать столько текста. Я рекомендую эту книгу всем, кто любит Достоевского и хочет больше понимать суть его творчества.
Читать далее
15 понравилось
0
579
DinaManiazova-Aljawarneh
3 августа 2025
Я посмотрела в бездну, но бездна не посмотрела в ответ.
Книгу я оставила без оценки, потому как не имею возможности её адекватно оценить. Пожалуй, было ошибкой вообще взяться за это произведение, не будучи хорошо знакомой с классической русской (и не только) литературой, ведь невозможно воспринять критику того, в чём ты несведущ.
Это тот случай, когда понятные по отдельности слова образуют непонятные предложения. Автор мыслит и выражается запредельными для меня категориями. И мою светлую (читай: "необременённую великими знаниями") головушку уже не впервые посетила вот какая мысль.
Любое произведение можно читать:
1) не вдумываясь, просто следуя сюжету;
2) задумываясь и рассуждая, соотнося со своим опытом;
3) препарируя и анализируя с точки зрения архетипов, символов и т.п.
Мне доступны только первые два пункта, а потому я слушала вроде бы серьёзное произведение, а слышала какой-то белый шум.
Рекомендовать могу только тем, кто разбирается в литературоведении или, как минимум, в творчестве Достоевского (и желательно других писателей и поэтов: Толстого, Тютчева, Пушкина, Некрасова,...), чтобы иметь возможность по достоинству оценить эту работу. Я как раз незадолго до этого познакомилась со Львом Николаевичем в "Войне и мире" и радовалась, что, пока воспоминая ещё свежи, хотя бы что-то я поняла.
Мой перфекционизм не позволил мне бросить книгу недочитаннной, точнее, недослушанной. Но положительный момент я вижу в том, что она может послужить неплохим введением к творчеству Достоевского, и если теперь я возьмусь за него, смогу лучше понять и посмотреть под другим углом на его работы.
P. S. Примерно через месяц после "Бездны" я слушала "Преступление и наказание", прочитанную ещё давным-давно в школе. Получилось ли у меня "посмотреть под другим углом" на этот роман? Если честно, я с трудом могла припомнить хоть что-то из книги Померанца. "Встречи с Достоевским" прошли втуне.
Читать далее
10 понравилось
2
142