Закат над Петербургом

Просто деваться некуда от упоминаний о неточностях и небрежностях Иванова. А мне вот сдаётся наоборот: воспоминания, попытки воссоздать эпоху не могут быть точными и дотошно проверенными с информацией в руках. Тем более воспоминания поэта о поэтах. Исследователи быстро исправили неточности, но суть осталась неизменной: у нас в руках - блестящая, полная жизни книга, сама лоскутность которой делает её увлекательной. Хотя, я бы не назвал книгу лоскутной - отступления прекрасно служат для воссоздания картины времени (вспомните главу про Есенина, где Иванов описывает дома возле "Англетера"), основные фигуры и идеи выражены ярко и профессионально, и главное - книга написана с великим пиететом к Поэзии. Иванов переплетает иронию - юмор - идеи - богемную жизнь - пафос так умело, что диву даёшься. И если он недостоверен, то это - правильная недостоверность, живая и захватывающая: смотрю, практически все авторы рецензий ощутили на себе обаяние книги и желание глубже погрузиться в Серебряный век. Q.E.D.

Это книга, у которой нет ни начала, ни конца. По сути, сборник хаотических воспоминаний Георгия Иванова о литературной среде, в которой он вращался в 1911-1920 годах: об Ахматовой и Гумилеве, Есенине и Блоке, Мандельштаме и Вячеславе Иванове... Список довольно большой – даже слишком, на мой взгляд – для такой небольшой книги. И в этом ее главный недостаток: все эти люди, по большей части, так и остались списком имен, и что там о них говорил Георгий Иванов, хоть убейте не помню. А ведь прошло всего часов восемь.

Запомнился почему-то очерк о смерти Блока и Гумилева: то ли потому что нравятся стихи первого, то ли потому что он был ближе к концу.

Книга довольно субъективна, что вытекает из жанра, и автор, более того, берет на себя смелость говорить голосом своих современников, обличая его в прямую речь.

Понравился язык. Георгий Иванов не растекается мыслью по древу, а умеет подобрать удивительно точные слова – мастерство поэта?

Мне кажется, Серебряный век нужно изучать по таким книгам. Здесь герои - живые люди, известные всем и знакомые немногим. Калейдоскоп имен (Николай Гумилев, Игорь Северянин, Анна Ахматова, Борис Пронин, Николай Цыбульский, Сергей Городецкий, Николай Клюев, Алексей Лозина-Лозинский, Борис Садовский, Осип Мандельштам, Михаил Кузмин, Владимир Нарбут, Василий Комаровский, Федор Сологуб, Рюрик Ивнев, Александр Блок, Алексей Скалдин) и историй из реальной, невыдуманной (увиденной глазами Г. Иванова) жизни. Полное погружение в эпоху. В результате: приятное послевкусие.

Это первая встретившаяся мне книга серебряного века, о серебряном веке, написанная поэтом серебряного века, в которой нет пресловутой тоски по безвременно ушедшей эпохе, этому самому серебряному веку. Читать и не чувствовать в каждой строчке крик души автора было даже немного непривычно, но, бесконечно прекрасно. Нет, я никого не осуждаю, более того, от чего-то мне кажется, я в какой-то степени вполне могу понять их тоску, но встретить другой, совершенно отличный от всех взгляд на происходящее было удивительно приятно.
Книга написана довольно ироничным языком; автор постоянно подтрунивает над своими друзьями и над самим собой, но делает это совершенно беззлобно. В тоже время, вся книга насквозь пропитана теплотой, нежностью, искренней любовью автора к друзьям, к годам его юности.
Многие, очень многие известные поэты и писатели встречаются на страницах этой книги. Кто-то упоминается лишь вскользь, а кому-то посвящены целые главы. Порой мне хотелось, чтобы об отдельных личностях было рассказано чуть больше, но увы, придется озаботиться прочтением биографических книг, что, впрочем, даже к лучшему.
Со школьных лет и по сей день меня продолжает удивлять, как такое огромное количество поэтов может принадлежать к одному, такому короткому отрезку времени. Каких-то 20-30 лет и столько имен, ставших известными во всем мире; столько поэтов, чьи стихи находят отклики в душе почти каждого из нас. Видимо, взяло свое ощущение неизбежных перемен, близость "нового времени"; добавило в кровь этакий адреналин, побудивший творить огромную массу людей.
Некоторое время назад ко мне в руки случайно попала аудиокнига, в которой при большом желании можно расслышать голоса поэтов того времени. Разобрать отдельные слова, к сожалению, невозможно, но главное, это их голоса. Ни с чем несравнимое ощущение слышать голос самого Маяковского или Есенина, Ахматовой или Цветаевой; чувствовать весь надрыв, всю боль, всю тоску или отчаяние из-за которых эти стихи и появились на свет. Услышав голос поэта, кажется, будто начинаешь лучше понимать его душу.
Признаться, окончание книги было для меня весьма неожиданным и резким, точно автор прервался на полуслове, обещая чуть позже вернуться к работе, и только обратившись к его биографии и истории написания книги удалось выяснить, что это книга очерков, которая вполне может быть закончена именно так. Я была бы не против и дальше следовать за автором по потайным уголкам его памяти, но увы, хорошенького, как водится, по-немножку.

Мемуары или нечто, под них умело маскирующееся, всегда воспринимается иначе, чем то, на чём изначально стоит печать «художественная литература». Реальные — известные к тому же — люди, знакомые события, места, детали вызывают нечто сродни ностальгии, фантомной, потому что ты не был там в то время, не видел это, но это — было, ну или по крайней мере могло бы быть. И оттого оно, особенно если написано хорошо, как «Петербургские зимы» Георгия Иванова, кажется просто невыносимо реальным: со всеми чудаковатыми личностями, живыми, а не закостенело-прилизанными, как в учебниках, образами поэтов начала XX века, с искренними словами и стихами. И чувство объёмной, неоспоримой реальности не разрывает даже тот факт, что, по признаниям современников, правды в «Петербургских зимах» было меньше, чем легенд и вымысла.
Однако чтение приносит двоякие ощущения: с одной стороны, разочарование оттого, что происходящее — в другом месте в другое время — не увидеть, не узнать ближе ни Гумилёва, ни Сологуба, ни Блока, ни Северянина, не поговорить с ними, не поприсутствовать ни на собрании «Клуба импрессионистов» Кульбина, «Башни» Вячеслава Иванова, в «Цехе поэтов», не почувствовать всё это — дыхание времени, свободу начала двадцатого века — полнее, чем через строки, но с другой — разумные мысли: революция, ЧК… скажи спасибо, что не жил тогда.
Во время, когда все поэты знали друг друга, во время, когда набирали силу, чтобы потом рассыпаться или обратиться в нечто более классическое, авангардистские течения: символизм, плеяда различных видов футуризма, имажинизм и иже с ними. Во время, когда Блок изменяет Прекрасной даме, создавая поэму «Двенадцать», когда Гумилёв с Ахматовой принимают друзей-поэтов в Царском селе, когда на коне Клюев со своей новокрестьянской поэзией, когда эстетствует декадент Кузмин. Во время ярких рубашек Есенина, встреч у Городецкого, литературных собраний — почти вакханалий — в «Бродячей собаке».
Во время, когда умер Блок, расстреляли Гумилёва, когда кто-то выбрал советскую власть, кто-то в ней разочаровался, кто-то предал других, кто-то — себя.
В «Петербургских зимах» с мягкостью и лёгкостью слога сочетается забавность историй и серьёзность подтекста или даже, наверное, не подтекста, а фонового изображения, неясного — в духе авангарда начала века, — но создающего атмосферу приволья и гори-оно-огнёмья, смешанного с ужасом и разочарованием. Со страниц «Петербургских зим» улыбается Гумилёв, смеётся Мандельштам, учит Блок, одобряет Вячеслав Иванов, и замирают живые личности, переливаясь, как мыльные пузыри, чтобы потом, как пузыри же, и лопнуть.
Страшно. Больно. Просто.
Не думала, что когда-нибудь влюблюсь в Георгия Иванова, о котором раньше не слышала ничего, а в последнее время очень много хорошего, поэзию которого несколько безуспешно уже пробовала читать.
Но.
Надо же.

Поэма в прозе «Распад атома» Георгия Иванова - произведение намеренно антиэстетичное, хотя современного читателя страшными тайнами лирического героя и некрофилией в тексте не удивишь. Атом – это душа, одинокая, несчастная, лишенная гармонии. Нечто маленькое: «Человек, человечек, ноль сидит с остановившимся взглядом». Он уже умер, стал нулем.

Любовь несчастна. Мир ужасен. Искусство лишено красоты, точнее лирический герой перестал ощущать красоту искусства, он видит его только искаженным: Пушкин у него перестает быть Пушкиным (цитаты угадываются, но не соответствуют тексту поэта), заумь соединяется с банальными истинами (Вроде «Волга впадает в Каспийское море»). Цитат и реминисценций много, но все они лишь подтверждают смерть искусства для героя. А с ней и смерть мира, и смерть человека. Герой сам уже переступил грань дозволенного в жизни (иначе откуда этот странный эпизод с мертвой девочкой?) и готовится уйти в мир иной, его распад начался, самоубийство возникает не на пустом месте.

Это взгляд человека сломленного, лишенного Родины, любви, искусства и опоры в жизни. Серебряный век закончился. Остался распад.

*
Хорошо, что нет Царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.

Только жёлтая заря,
Только звёзды ледяные,
Только миллионы лет.

Хорошо — что никого,
Хорошо — что ничего,
Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.

1930
(Георгий Иванов)

Законы жизни, сросшиеся с законами сна. Крестик-револьвер, непременно дающий осечку. Штопор, пронзающий мировое уродство. N-нное количество таких вот ярких образов-метафор по прочтении обязательно вцепятся читателю в память. Изумительная вещь. Действительно поэма в прозе. Нечто философско-порнографическое из конца 30-х гг. Если кому-то стиль и/или содержание произведения придутся не по вкусу - не беда. Оно в любом случае, с какими бы эмоциями ни было прочитано, будет прочитано не зря, так как интересно хотя бы как документ эпохи. Мол, и такое было. Тем более - было в такое время. Примечательно ведь, что все это пишет деятель русской эмиграции, сообщества, казалось бы, по определению "реакционного", пишет в Париже, в то время как в самой "прогрессивной" и "революционной" стране мира полным ходом свертываются достижения сексуальной революции 20-х гг, насаждается пуританизм, деэротизация - в общем конструирование "традиционных ценностей" идет полным ходом. Что же касается меня, то я был, конечно, впечатлен способностью автора причудливо сочетать самые, казалось бы, несочетаемые тематические линии, балансируя на грани потока сознания. Очень откровенная книжка для своего времени, да и вообще очень откровенная и, если угодно, субверсивная - и этически, и эстетически. Манера изложения чем-то напомнила прозу Батая: все крайности - страсть, опьянение, экстаз, смерть - сливаются в одно, нарушая границы обыденного существования. Ставлю 10 мертвых девичьих тел из 10 данному тексту.

Серебряный век – один из самых удивительных периодов в русской культуре. Уникальное время, уникальные люди. Каждый – личность, неважно с каким знаком. И от этого он не становится менее интересным, наоборот – притягивает к себе ещё сильнее. Достаточно назвать хот бы несколько имён, чтобы понять, какие это люди: Блок, Белый, Маяковский, Гумилёв, Ахматова, Мандельштам. Причём, это лишь небольшая верхушка айсберга, а сколько ещё не таких известных, но не менее прекрасных поэтов и писателей суть явления, называемого «серебряный век». А есть художники, музыканты, актеры, режиссеры и другие творческие и около творческие личности, которые добавляют свои яркие оттенки в этот удивительный период.
Георгий Иванов является непосредственным свидетелем этого времени и его активным участником. Это абсолютно не взгляд со стороны, это не исследовательская работа, посвященная какому-то периоду, это впечатления и личные переживания. Конечно, они субъективны, но тем и интересны. Перед нами живые люди со своими достоинствами и недостатками, странностями и причудами. И при таком можно по-новому взглянуть на известного человека, открыть доселе неизвестные черты. И мне кажется, что именно такие книги – не исследования, где в принципе должен быть беспристрастный анализ, но личные эмоции и симпатии исследователя берут верх над объективностью, не автобиографии, где изначально только субъективное мнение и личные оценки, а именно, назовём это «воспоминания современников», дают точные черты к портретам знаменитостей.
Да, Георгий Иванов, не самый известный поэт той эпохи. Многие вряд ли назовут хотя бы одно его стихотворение. Но это не делает его менее ценным свидетелем, и его воспоминания будут интересны всем поклонникам «серебряного века».

Не столько о петербургских зимах, сколько о петербургской богеме начала двадцатого века. Пристрастно, конечно, не без этого (вплоть до того, что хочется сказать - вы или трусы наденьте, или крестик снимите. Разве борец за христианские ценности не должен в первую очередь им же следовать? Ну так не судите, тогда! К чему это фарисейство? Прям складывается поминутно впечатление, что это зависть к дару Мандельштама, Ахматовой, Блока, Есенина в вас кричит, хоть вы и оговариваетесь поминутно, что творцы они гениальные, просто люди так себе), но вполне читабельно. Особенно для любителей подобного рода прозы.

С творчеством Георгия Иванова знакома исключительно по его стихам. Было небезынтересно почитать прозу. Надо отдать должное, проза примерно того же уровня, что и поэзия, на мой взгляд.