Phantastes

Мда... Дотолкиеновские дивные миры, так вот каковы вы!

История начинается со дня совершеннолетия одного (чересчур экзальтированного!) молодого человека, который по поводу своего солидного теперь уже возраста получает ключи от старинного секретера, скрывающего чтобы вы думали - 237-летнюю фею (невыразимо прекрасную, изящную само собой, какой и должна быть настоящая 237-летняя фея) и настойчивое указание отправиться в Волшебную страну. Вроде бы, неплохая завязка, но не тут-то было!

Наступает следующее утро и... и на читателя обрушивается пафосно-слащавый поток викториански переработанных сексуальных фантазий юноши, наконец-то получившего ключи от старинного секретера в папенькиной комнате, перемежающихся с ценнейшей информацией (например: "...я понял, что это не феи умирают, когда вянут их цветы, а наоборот: цветок никнет и засыхает потому, что фея покинула его. Цветы для фей — всё равно, что жилища или временные обличья, которые они надевают и снимают, когда заблагорассудится. Ведь даже если человек строит себе дом по собственному вкусу, глядя на этот дом, можно довольно много узнать о его хозяине. Так и тут: даже не видя фею собственными глазами, вполне можно догадаться, что она за существо, если разглядывать её цветок, пока не поймёшь его как следует. Ибо цветок скажет вам то же самое, что сказали бы личико и фигурка его феи — только, конечно, не так ясно и понятно; ведь и лицо, и весь облик живого существа куда выразительнее любого соцветия"), обилием народных (надеюсь, но видимо зря) стишков по теме (— Ах ты, забияка! — Что ты натворила? — Ты зачем бедняжке Стебель прокусила?) и занудных попыток главного героя то читать мораль ("— Как тебе не стыдно, Торбочка! — укоризненно сказал я. — Почему ты так нехорошо себя вела?"), то (что чаще конечно) подкатывать к любому существу женского полу с ...любовью до гроба разумеется ("Ты ждала, в гробу нетленном Красоту свою храня. Я нашёл тебя, царевна, Пробудись же для меня!").

Я прочла за свою жизнь немало самых разных сказок, но столь нелепой не вспомню. На ум приходит только фрейдовская теория истерии - все эти розовые сопли и вопли, лютики-цветочки и другая неудобоваримая ересь наводит на определенные мысли. В биографии Джорджа Макдональда я прочла, что "эту его книгу помнят до сих пор и называют едва ли не первым в английской литературе романом, написанном в столь популярном ныне жанре фэнтези", что ж первый блин комом, как говорится!

Что происходит с феей цветка, когда цветок увядает? Какое дерево опасней: Ясень или Ольха? Может ли Буковое дерево любить человека? Правда ли, что тьма всегда следует по пятам за светом? Что более реально: комната или ее отражение в зеркале? Где обитают люди до своего рождения? Может ли человек любить по принуждению? Какой враг опасней: злой великан или собственная тень?

Если вы когда-либо размышляли над подобными вопросами, то эта книга - для вас. Это не учебник, здесь нет правильных ответов. Чтение этой книги подобно наблюдению за пламенем костра или за стремительным потоком воды. Она подобна музыке или танцу. Она дает нечто, что не выразить словами, но это нечто важнее всяких слов.

Внизу расстилалось море, недвижное, как смерть, и седое, как луна, и волны его всё время убегали прочь, прочь, к неведомым заливам, мысам и островам… Увы, это было вовсе не море, а плоская болотистая трясина, до блеска отполированная лунным светом. «И всё–таки, должна же такая красота хоть где–нибудь существовать на самом деле!» — подумал я про себя.

Фантастес - книга-прородитель великих фэнтази 20-го века. Джордж Макдональд - первый человек, который вошел в волшебную страну с пером в руках, сделал ценные выписки со свитков эльфийской библиотеки, "протоптав" путь-дорожку проф. Толкиену и ежи с ними. Хотя, так как писал Макдональд, на мой взгляд, не писал никто и поэтому читать его стОит - его книги несут вполне необщий взгляд на мир, в том числе - мир сказочный, волшебный. Результат рискованного путешествия в пределах человеческого воображения, первый роман автора, похож на черновик с проблесками яркого таланта, который с равной степенью успеха мог бы развиться в несколько фэнтази-романов, а мог бы осесть в столе как одно из нескончаемого множества творений графоманов всех веков.