Под розой

Путешествия часто приводят к одиночеству.

— Может, это потому, что он затонул, не успев принять участие ни в одной войне, и превратился в символ нейтралитета. Боевой корабль, который не сделал ни единого выстрела, — задумчиво сказал Джон.
Я не могла с ним не согласиться, хотя мне никогда не приходило в голову посмотреть на «Васу» с такой точки зрения.

...мне кажется, я был для нее всем, тогда как она была только частью моего мира, в котором, кроме нее, было много других интересов. В том числе и плавание. Анна нужна была мне для ощущения полноты мира, но сама она не была для меня целым миром, если ты понимаешь, что я имею в виду. Для нее все было по-другому. Она была слишком чувствительная девушка.

«Мать не обманешь», — говаривала моя бабушка, когда мама в ответ на ее вопрос отвечала, что все чудесно. Я понимаю, что бабушка имела в виду. Когда Сюзанне [дочери] плохо, мне тоже плохо. Словно, когда она родилась, частичка ее так и осталась во мне и росла вместе с Сюзанной реальной.

Постепенно мой страх перед собаками превратился в крохотный шарик. Точно так же я когда-то поступила со своим горем после исчезновения Бритты. Я мысленно перекатывала этот шарик в ладони, пока он не подчинился полностью моей воле.

"Наступает время,когда мы напоминаем насекомое на песке:чем больше оно старается выбраться,тем глубже его засасывает"

Я смотрела на старых подруг, и мне было немного грустно видеть, какими мы все стали. Наши мечты высохли среди страниц книги жизни, стали плоскими и бесцветными.

Планы пожениться, мнение родителей, любовь с первого взгляда… Что такое любовь? Как выразить ее словами? Как показать, что любишь? В те годы к трубке вел от аппарата витой черный шнур. Как черная кусачая крыса. Эхо слов в голове. Мне приходится сразу решать, перерастет ли новое знакомство в дружбу или останется мимолетной встречей. Сразу решать…

Истории нашей любви хватило бы на книгу или фильм, но тогда мне необходимо придумать концовку.

Нет путей спасения из ада и нет короткого пути в рай.

В начале я писала, что заставила себя забыть, каково это, когда чьи-то руки касаются твоего тела и ты отвечаешь на эти прикосновения. Теперь я перечитываю эти строки и смеюсь над собой. Конечно, я все помню. Только благодаря этим воспоминаниям я все эти годы встаю по утрам. Только они дают мне силы дышать: вдох-выдох, вдох-выдох. Это единственное, что помогает мне держать голову над водой и не уходить на дно, как киты, чтобы там начать новую жизнь.

Было лето, и жизнь напоминала голливудский фильм с неизбежным хэппи-эндом.

Луна светит так ярко, что мои детские представления о ней не кажутся такими уж глупыми. Я ощущаю исходящую от нее энергию и знаю, что если отложу ручку, встану на свету и протяну к ней руки, меня наполнит до краев сила, которой невозможно управлять.

Я должна писать. У меня нет выбора. Я всегда помнила, что киты пробуждаются к новой жизни, опускаясь под воду.

Меня влекут скалы — нагретые солнцем, ласкающие кожу, на которых так сложно удержаться, когда они мокрые. Острые и гладкие, большие и маленькие, обломки скал меня завораживают.

Куда деваются не пролитые слезы: превращаются внутри нас в лед?

А потом он начал смеяться. «Ну что ж, Господи, — кричал он, — ты меня нашел! Видимо, придется мне броситься в море, чтобы буря стихла!»

И врач заподозрит неладное, когда к нему обратится женатый мужчина и скажет что ударился кастрюлей.