Coleridge's Ancient Mariner; Kubla Khan And Christabel (1914)

Day after day, day after day, We stuck, nor breath nor motion; As idle as a painted ship Upon a painted ocean.

Один мой знакомый по Goodreads как-то сказал - 'Если бы все стихи были такими, я бы перестал читать прозу'.

Не знаю, перестала ли бы я читать когда-нибудь прозу, но то, что "Поэма о старом моряке" (The Rime of the Ancient Mariner) Колриджа - это гениально, у меня сомнений нет.

-Ты страшен мне, седой Моряк С костлявою рукой Ты темен, как морской песок, Высокий и худой.

Одно из самых знаменитых стихотворений романтического периода, считается, что эта поэма сыграла важную роль в развитии английской литературы в частности, и литературы вообще.

Трагическое, реальное, фантастическое переданы в этой поэме настолько красивейшим языком, настолько запоминающимся ритмом, настолько изысканной рифмой, что хочется все время перечитывать и цитировать.

Alone, alone, all, all alone, Alone on a wide wide sea! And never a saint took pity on My soul in agony.

Трагедия человеческого опыта, метафора человеческого бытия, как красив этот поэтический шедевр. Жизнь - это путешествие. Как важно не убить своего Альбатроса!

- Господь с тобой, Моряк седой, Дрожишь ты, как в мороз! Как смотришь ты? - "Моей стрелой Убит был Альбатрос".

Поэзия Кольриджа прекрасна, и каждое слово здесь излишне. "Поэму о старом моряке" и "Кубла Хан" я регулярно перечитываю уже давно, а "Кристабель" - это из недавно полюбившегося.

Кубла Хан в переводе Бальмонта

В стране Ксанад благословенной Дворец построил Кубла Хан, Где Альф бежит, поток священный, Сквозь мглу пещер гигантских, пенный, Впадает в сонный океан.

На десять миль оградой стен и башен Оазис плодородный окружен, Садами и ручьями он украшен. В нем фимиам цветы струят сквозь сон, И древний лес, роскошен и печален, Блистает там воздушностью прогалин.

Но между кедров, полных тишиной, Расщелина по склону ниспадала. О, никогда под бледною луной Так пышен не был тот уют лесной,

Где женщина о демоне рыдала. Пленительное место! Из него, В кипенье беспрерывного волненья, Земля, как бы не в силах своего Сдержать неумолимого мученья, Роняла вниз обломки, точно звенья Тяжелой цепи: между этих скал, Где камень с камнем бешено плясал, Рождалося внезапное теченье, Поток священный быстро воды мчал, И на пять миль, изгибами излучин, Поток бежал, пронзив лесной туман, И вдруг, как бы усилием замучен, Сквозь мглу пещер, где мрак от влаги звучен, В безжизненный впадал он океан. И из пещер, где человек не мерял Ни призрачный объем, ни глубину, Рождались крики: вняв им, Кубла верил, Что возвещают праотцы войну.

И тень чертогов наслажденья Плыла по глади влажных сфер, И стройный гул вставал от пенья, И странно-слитен был размер В напеве влаги и пещер. Какое странное виденье -- Дворец любви и наслажденья Меж вечных льдов и влажных сфер.

Стройно-звучные напевы Раз услышал я во сне, Абиссинской нежной девы, Певшей в ясной тишине, Под созвучья гуслей сонных, Многопевных, многозвонных, Ливших зов струны к струне. О, когда б я вспомнил взоры Девы, певшей мне во сне О Горе святой Аборы, Дух мой вспыхнул бы в огне, Все возможно было б мне. В полнозвучные размеры Заключить тогда б я мог Эти льдистые пещеры, Этот солнечный чертог

Их все бы ясно увидали Над зыбью, полной звонов, дали, И крик пронесся б, как гроза: Сюда, скорей сюда, глядите, О, как горят его глаза! Пред песнопевцем взор склоните, И этой грезы слыша звон, Сомкнемся тесным хороводом, Затем что он воскормлен медом И млеком рая напоен!

1798.