Titus Groan

Если у какого-нибудь мужчины и возникали когда-либо помыслы о ней, как о возможной жене, наличие в нем еще и отваги, достаточной, чтобы заговорить с нею об этом, было бы совпадением слишком счастливым, чтобы в него можно было поверить.

Меня неизменно восхищают те, кто хочет работать, ха-ха. Наблюдать за ними, это всегда так захватывает. Ха-ха-ха! Чрезвычайно, жутко захватывает.

Он видел в счастье семя независимости, а в независимости – семя крамолы.

В тонком искусстве обмана и продвижения вверх знание есть отличительный признак мастерства.

Молодость скоро уйдёт от нас. Но в это мгновенье мы молоды, мы вместе сегодня. Проклятие нашего народа падет и на нас — в следующий год или в следующий за ним, но сейчас — СЕЙЧАС, Рантель, — СЕЙЧАС, вот что нас наполняет.

Природа спала, готовя силы для весеннего возрождения. В такую погоду на улице делать было нечего, неважно, кто ты – обитатель предместья или счастливый житель Горменгаста. Все сидят дома. Именно в этот период человеческий ум, не занятый работой, ищет развлечений. Именно в этот период, несмотря на умирание природы, пышно цветут склоки, зависть, ненависть и разврат...

Фиалковые глаза Титуса следили за лицом Киды, тусклый свет, льющийся из-за угла коридора, искажал его и без того гротескные крохотные черты. Лицо человека - это его история. История сколка гигантской скалы человечества. Листка от леса людских страстей, людской мудрости и людской муки. Титус был дряхл, как мир.

Клянусь всем, что есть разумного на земле, в последнем вскрытом мною покойнике живости было больше, чем в них обеих вместе взятых, даже когда они делают сальто».

что ему все это приснилось — что нет на свете ни места, ни сущности, к которой он принадлежит — что он единственный на свете живой человек, пригрезившийся бесконечным ветвям.

Что говоришь ты, о сестра моя, Ирма, Ирма, окруженная слухами, будто патока мухами? — радостно заливался Доктор.

— Да поразит тебя счастливая чума, о кровь моей крови!

Меня неизменно восхищают те, кто хочет работать, ха-ха. Наблюдать за ними, это всегда так захватывает. Ха-ха-ха! Чрезвычайно, жутко захватывает.

— Если я буду одна, кто-нибудь ко мне да придет. Кто-нибудь из другого мира — из нового, не из этого, — кто-нибудь непохожий, и он полюбит меня, потому что я одна, потому что я не такая, как все другие скоты, заселившие этот мир, придет и будет счастлив со мной, потому что я — гордая.

Зала эта была, возможно, самой непритязательной и в то же время самой изящной во всем замке. Никаких теней не таилось в ее углах. От нее веяло спокойной и приятной изысканностью, а когда вечернее солнце обращало лужайки за ее окнами в золотисто-зеленый ковер, зала с ее холодноватыми тонами становилась местом, в котором хотелось помедлить.

Я не имею в виду стремление к успеху, ибо «успех» слово бессмысленное - люди преуспевшие, как мне доводилось слышать, зачастую числят себя чистой воды неудачниками.

— Я вижу, как она его ненавидит. Ей хочется быть единственной, ну, ты понимаешь. Любит воображать себя королевой и как все остальные умрут, и никто больше не станет ей приказывать сделать то или это. Она мне сказала, дорогая, что всё тут сожжёт, когда станет правительницей, весь Горменгаст спалит, и станет жить сама по себе, а я ей говорю, ты злая, а она говорит, все злые — все до единого, кроме рек, облаков и нескольких кроликов.

Леди не участвуют в "сценах". Они их просто не замечают. Она это отлично помнила. Урок Седьмой.

Она стояла, не двигаясь с места, и внутри ее словно разгорался костер. Он рос и рос, пока не запылал в полную силу и не угас, но в пепле его сохранилась боль от раны, исцеления для которой не существовало.

Он переводил взгляд с одного человека на другого, и удовлетворение, испытанное им при виде их слитной массы, сменялось отвращением к каждому в отдельности.

По-моему, ты жестокий, — еле слышно произнесла Фуксия. — Именно ты, желающий уничтожить жестокость.