Письма с Земли

Скабрезность, грубость, непристойность свойственны исключительно человеку; это он их придумал. Среди высших животных нет и следа таких свойств. Эти животные ничего не скрывают они ничего не стыдятся. Человек, существо с грязным умом, одевает свое тело. Он не рискнет войти в гостиную, обнажив хотя бы грудь или спину, настолько он и ему подобные чувствительны ко всякому намеку на непристойность. Человек - это «животное, которое смеется». Но, как указал мистер Дарвин, обезьяны тоже смеются; смеется и австралийский дрозд-пересмешник. Нет, человек — это «животное, которое краснеет». Другие животные не краснеют, да у них и нет на то причин.

— Еще не было случая, чтобы тот, кто начинает войну, действовал справедливо и честно. Вот я гляжу на миллион лет вперед и вижу только пять или шесть исключений из этого правила. Обычно же дело происходит вот так.

Горстка крикунов хочет войны. Церковь для видимости пока еще возражает, воровато оглядываясь по сторонам. Народ, неповоротливая, туго думающая громадина, протрет заспанные глаза и спросит недоуменно: «К чему мне эта война?» — а потом скажет, от души негодуя: «Не нужно этой несправедливой и бесчестной войны». Горстка крикунов удвоит свои усилия. Несколько приличных людей станут с трибуны и с печатных страниц приводить доводы против войны. Сначала их будут слушать, им будут рукоплескать. Но это продлится недолго. Противники перекричат их, они потеряют свою популярность, ряды их приверженцев поредеют. Затем мы увидим прелюбопытное зрелище: ораторы под градом камней сбегают с трибуны, озверелые орды людей (которые втайне по-прежнему против войны, но уже никому не посмеют в этом признаться) удушают свободу слова. И вот вся страна вместе с церковью издает боевой клич, кричит что есть духу до хрипоты и линчует честных людей, поднимающих голос протеста. Вот уже стихли и их голоса. Теперь государственные мужи измышляют фальшивые доводы и возлагают ответственность на страну, на которую сами напали. И каждый, ликуя в душе, что ему дают снова шанс почувствовать себя порядочным человеком, прилежно твердит эти доводы и спешит заткнуть уши, услышав хоть единое слово критики. Мало-помалу он сумеет увериться, что его страна ведет справедливый и честный бой, и, надув таким образом самого же себя, вознесет благодарственную молитву всевышнему и обретет наконец душевный покой.

Тут сатана снова открыл свой театр, и перед нашими глазами прошли народы многих стран, гигантская процессия, растянувшаяся на два или три столетия человеческой истории, бесчисленные толпы людей, сцепившихся в яростной схватке, тонущих в океанах крови, задыхающихся в чёрной мгле, которую озаряли лишь сверкающие знамёна и багровые вспышки орудийного огня. Гром пушек и предсмертные вопли сраженных бойцов не затихали ни на минуту.
— К чему всё это? - спросил Сатана со своим зловещим хохотом. - Решительно ни к чему. Всякий раз человечество возвращается к исходной точке. Уже добрый миллион лет вы уныло размножаетесь и уныло истребляете друг друга. К чему? Ни один мудрец не ответит на мой вопрос. Кто извлекает для себя пользу?
Только лишь горстка знати и ничтожных самозванных монархов, которые пренебрегают вами и которые сочтут себя оскверненными, если вы прикоснетесь к ним, и захлопнут дверь у вас перед носом, если вы к ним постучитесь, как рабы вы за них сражаетесь и умираете (и гордитесь к тому же этим, вместо того чтобы почитать себя опозоренными). Само существование этих людей — удар по вашему достоинству, хоть вы и боитесь это признать. Они не более чем попрошайки, которых вы из милости содержите, но эти попрошайки взирают на вас, как благотворители на жалких нищих. Они разговаривают с вами, как господин с рабом, и слышат в ответ речь раба обращенную к господину.

Всякий раз человечество возвращается к исходной точке. Уже добрый миллион лет вы уныло размножаетесь и уныло истребляете друг друга. К чему? Ни один мудрец не ответит на мой вопрос. Кто извлекает для себя пользу из всего этого? Только лишь горстка знати и ничтожных самозванных монархов, которые пренебрегают вами и которые сочтут себя оскверненными, если вы прикоснетесь к ним, и захлопнут дверь у вас перед носом, если вы к ним постучитесь. На них вы трудитесь, как рабы, за них вы сражаетесь и умираете (и гордитесь к тому же этим, вместо того чтобы почитать себя опозоренными). Самое существование этих людей – удар по вашему достоинству, хоть вы и боитесь это признать. Они не более чем попрошайки, которых вы из милости содержите, но эти попрошайки взирают на вас, как благотворители на жалких нищих. Они разговаривают с вами, как господин с рабом, и слышат в ответ речь раба, обращенную к господину. Вы не устаете склоняться перед ними, хотя в глубине души – если у вас еще сохранилась душа – презираете себя за это. Первый человек был лицемером и трусом и передал лицемерие и трусость своему потомству. Вот дрожжи, на которых поднялась ваша цивилизация.

Что касается внешности – взгляните на бенгальского тигра, на этот идеал грации, красоты, физического совершенства и величия. А потом взгляните на человека – на эту жалкую тварь. На это животное в парике, с трепанированным черепом, со слуховой трубкой, с искусственным глазом, с картонным носом, с фарфоровыми зубами, с серебряной гортанью, с деревянной ногой, – на существо, которое с ног до головы состоит из заплаток и штопки. Если на том свете ему не удастся получить обратно всю эту мишуру – каково-то он будет выглядеть?

Человек – религиозное животное. Единственное религиозное животное. Единственное животное, исповедующее истинную веру – несколько истинных вер. Он – единственное животное, которое любит ближнего своего, как самого себя, и перерезает ему глотку, если расходится с ним в богословских вопросах. Он превратил земной шар в кладбище, в поте лица стараясь облегчить путь брата своего к счастью и небесному блаженству. Он занимался этим во времена цезарей, он занимался этим во времена Магомета, он занимался этим во времена инквизиции, он занимался этим века два назад во Франции, он занимался этим в Англии в царствование королевы Марии, – он занимался этим с тех пор, как впервые узрел свет дня, он занимается этим сейчас на Крите (что подтверждается вышеприведенной телеграммой), а завтра будет заниматься этим где-нибудь еще. У высших животных нет религии...
Приходится признать, что в истинном благородстве человек безнадежно уступает даже самому подлому из высших животных. Нет никаких сомнений, что он органически не способен сравняться с ними, что он обладает органическим дефектом, который никогда не позволит ему сделать это, ибо дефект этот неотъемлем от него, неисправим и вечен.
Этот дефект – Нравственное Чувство. Человек – единственное наделенное им животное. В этом – объяснение его деградации. Именно Нравственное Чувство дает ему возможность творить зло. Другого назначения у этого чувства нет. Оно не несет никакой другой функции. И ни для чего иного и не предназначалось. Без него человек не был бы способен поступать дурно. Он сразу поднялся бы до уровня высших животных.
Поскольку Нравственное Чувство имеет только одну цель, одно назначение – дать человеку возможность творить зло, – оно, несомненно, ему не нужно. Так же не нужно, как любая болезнь. Да, собственно говоря, это и есть болезнь. Бешенство – штука довольно скверная, по и оно лучше такого недуга. Бешенство дает человеку возможность проделать то, на что он не способен, пока здоров, – а именно, убить ближнего своего с помощью ядовитого укуса. Бешенство не облагораживает того, кто им заболевает. Нравственное Чувство дает возможность человеку творить зло. И творить его тысячами различных способов. По сравнению с Нравственным Чувством бешенство – безобидная хворь. Следовательно, наличие Нравственного Чувства никого не может облагородить. Так в чем же заключалось проклятие, наложенное на прародителей человечества? А в том, в чем оно и заключалось: человеку навязали Нравственное Чувство, способность различать добро и зло, а вместе с тем по необходимости – и способность творить зло, ибо злодеяние становится злодеянием только в том случае, если совершающий его сознает, что он делает.

Из всех животных только человек жесток. Только он причиняет боль потому, что это доставляет ему удовольствие. О высших животных нельзя сказать ничего подобного. Кошка играет с перепуганной мышью, но у нее есть оправдание – она не знает, что причиняет страдания мыши. И кошка умеренна – нечеловечески умеренна: она только пугает мышь, но не делает ей больно; она не выцарапывает ей глаза, не сдирает с нее шкурку, не загоняет ей гвозди под коготки – на человечий манер; когда ей надоедает играть с мышью, она ею завтракает, сразу кладя конец ее мучениям. Человек – жестокое животное. И это отличие принадлежит ему одному.
Высшие животные порой затевают между собой драки, но они никогда не сражаются организованными массами. Человек – единственное животное, которое способно на возмутительнейшее и отвратительнейшее деяние, именуемое войной. Только он способен собрать вокруг себя своих братьев и хладнокровно и невозмутимо истреблять себе подобных.