Цитаты из книги Избранное

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ОБЗОР

Бродит земля со своими живыми садами вокруг солнца, наша родная праматерь. Насколько хватает огромных линз телескопов, не видно ни одного живого соседа. Пустынно и пусто на той, которой дано имя бога войны, душно, пустынно и жарко на той, которой дано имя богини любви. Планета Зевса, Юпитер лежит подо льдом, в двести раз превышающим Гималаи. Дальше всё — неживые небесные тела. Сквозь кромешность ведут световые годы к ближайшей планетной деревне. И у каждого солнца — только одна живая, да и эта единственная — сданный в аренду сад, на неозначенное время, ненадёжному, коварному роду.

Из сборника «Дориды» (1980) Перевод Вячеслава Куприянова

ТАНЕЦ

Вокруг большой дневной звезды мы будем виться все нам отпущенные годы, и наш род века веков, быть может, или больше, или, быть может, меньше, знать нам не дано. Но время нашего круженья так ничтожно перед периодом вращенья солнц, когда они галактику свою обходят — Млечный Путь, такой сияющий, коль на него взглянуть. Что глаз наш может видеть, или сердце, при мысли той, что атомы кружатся таким же образом, как волны и частицы.

Под именем божественного танца известно это, и танцует всё во всём. Всё говорит о том, что высшее искусство — искусство танца, первый и последний у каждого из нас есть танец, мы танцуем, танец свой танцуют в других мирах, безмерно удалённых, на нам уже неведомых аренах, одно лишь ясно, что мы участвуем и свой танцуем тур. Роль наша здесь — лишь наша и ничья другая. Единственная роль во всём всемирном танце.

Из сборника «Дориды» (1980) Перевод Вячеслава Куприянова

Во сне как будто бы, но всё-таки во бденье, я чувствовал в себе сплошное измененье, и наготу, и не бывает слов таких у сна, когда я был готов прорезать камень, внутрь его стремясь, с пространством-временем уже теряя связь, я становился меньше, меньше, весь я уходил вовнутрь в любую вещь, теряя плоть свою, как кожуру. Кто износил меня, кто так раздел, я перешёл за мыслимый предел, и никакую часть мою уже нельзя себе представить на земле; настолько я в объёме мер иных, что мысли точной не понять меня.

И всё же, в эту втянутый игру, терял я дальше плоть, как кожуру. Так, погружённый бесконечно внутрь вещей и самого себя, во сне я сохранил способность видеть и понимать, что я промерил недра всех величин, их самое ядро, которое всем внутренним своим вращает дальше собственные недра, чьи зёрна внешний составляют мир. Детей пугают темнотой, преступников — расплатой, а грешникам загробный ад сулят, где месть сложила вместе все мученья, весь арсенал, назначенный для мук. Но с нами каждый день печаль, и радость с нами каждый день, печаль и радость в нас самих, и сам себе довлеет человек, без человека он не обойдётся, без ненависти, самоуниженья, и без восторга, бьющего вовне, и без любви, которой он создатель.

Есть некий третий край, не смерть, но и не жизнь, иная сущность, пронизывающая всё и вся, как нить, связующая ткань, что соткана из снов, и в этот край, где сны прядутся, я проник.

Проник, и в этот странный миг я встретил маленькую фею, не удивился, и она, нисколько не удивлена, меня приветствовала там. Безмерно были мы малы, как две пылинки на плече земли, но мы большими представлялись здесь друг другу, под сводами, куда вмещался мир, основанный реальностью, не снами.

Я описать не в силах, что я здесь увидел необычного, на это мне необходимо время для раздумий не о рассказах о привычной жизни и не о том, что связано со смертью.

Ведь там, уйдя за край всего, я видел совсем не смерть и в то же время чувствовал, что это совсем не жизнь.

Из сборника «Дориды» (1980) Перевод Вячеслава Куприянова

Мошки поздней рои низко вьются меж голых деревьев. Там, где ветра нет и всё ещё солнце греет, они вдруг сдерживают полёт свой и танцуют в игре луча. Никто не может назвать ни имени их, ни вида, завтра ветер осенний изгонит их из пределов года в бездомность воздушного моря.

Если б каждое из тех существ назваться бы смогло однажды, вместе с ветром до нас донёсся б живой язык. Жизнь со смертью, великие моты, играют в ночи. Огромны суммы их ставок, несть числа тем мирам, что на наших глазах в вечное мчатся изгнанье.

Из сборника «Лесные бугорки» (1973) Перевод Вальдемара Вебера

ВНУТРЕННИЙ СВЕТ

Где-то в нас глубоко в уголках самых дальних непрестанно вершится цвета игра немая, недоступная нашему взору. Тайный свет, зародившийся в нас ещё в миг сотворения мира, продолжавший своё движенье и после того, как был разложен в спектр по закону призмы с таким числом колебаний, что только могущие видеть способны назвать цвета. Циклы его движенья во времени и пространстве кратки непостижимо, — у них, бесконечно малых, своё время, своё пространство. Свет мчался, вмещаясь в периоды микрокосмов, в периоды наносекунд — от белого цвета к другим цветам и снова к белому цвету. Движенье — дыханье света.

Дышали фотоны пульсирующей волной, уровни, знаки свои меняли. Свет лился, спектрально уравновешен, от плотного к расщеплённому, от расщеплённого к плотному, без конца повторяясь в циклах спектральных. Совершалось движение света по законам, что действуют и для радуг, это было похоже на то, как играют веером, то открывая, то закрывая его. Это было похоже на танец средь замкнутого пространства.

Цвета сменялись согласно закону света. В природе света — себя ограничить, не прекращая движенья, сохранить себя, как идею, как мысль, как привычку жизни и даже во тьме о свойствах помнить своих, исполняя свой танец, таинственный танец света. Материи необозримую массу сплотил он искусством своим, спектром крыльев поёт он миру извечную песнь.

Из сборника «Стихи о свете и тьме» (1971) Перевод Вальдемара Вебера

ЗИМНЯЯ ИСТОРИЯ

Один парень сломал снеговика, что лепили дети. Ну и что из того? Подумаешь! Но снеговик за себя отомстил: он парня загнал в сарай, в холодных объятиях сжал, да так, что парень стал звать на помощь. Сбежалось тогда всё село, но как тут поможешь — мёртвая хватка. Пришлось разбивать снеговика железной лопатой. Что было дальше — не знаю, но вскоре тот парень вроде как изменился, исчез из села насовсем. Те, кто видел его мельком по дороге на рынок, в другой деревне, говорили, что стал он как будто бы лучше после эдакой встряски, проживает где-то в волости Ронг, и все его уважают.

Из сборника «Стихи о свете и тьме» (1971) Перевод Елены Гулыга