Новелла Серебряного века

Есть какое-то особенное, мягкое достоинство у старого, спокойного холостяка. Он не рассеян, он весь всегда тут, и всегда готов к дружбе, и когда слушает — то слушает с удовольствием и вниманием. Его интересует мир, и — почти одинаково — чужое и собственное отношение к миру. Тогда как не холостяка главным образом интересует свое отношение к своему маленькому миру, а если не интересует — то заботит, а не заботит — то досаждает, — но, во всяком случае, маленький мир хоть отчасти да заслоняет ему большой.

Декадентство — пленительный яд? Может быть. В последнем недействии, в бездонном самоопускании, в предельной дисгармонии, в разъединении — должен быть соблазн. Ведь это — Диавол, а диавол, как-никак, должен же иметь некоторую силу соблазна. Он еще тем ужасен, что никогда нельзя убедиться, что принадлежишь ему бесповоротно, то есть нельзя сметь убедиться, а знаешь, что нужно бороться. И борешься… а может быть, сам давно уж в его лапах, и все уж давно все равно? Тут опять двоящиеся мысли.
В раздвоении великая глубина, когда раздвоение ведет к желанию единства. Да оно, в сущности, всегда ведет к этому желанию. Но что же такое декаденты, настоящие, страшные? Что такое этот упадок, которого вы так боитесь? И я, может быть, боюсь…
Декаденты — это те, которые дошли до раздвоения — и не удержались, упали в пленительность предельной дисгармонии, и гибнут, потому что для них уже нет соединения. Декадентов губит их тело. Декадентов губит их душа. То, что, соединяясь, создает силу, — в раздельности — только две слабости. Два кинжала, доточенные до тонкости ломкой иглы; два кинжала, которые можно бы перековать в один меч…

Поздним вечером, около полуночи, сидели у потухающего камелька пятеро старых друзей и рассказывали друг-другу истории.
Многие думают, что в теперешнее время этого больше не случается. Бывало изредка в начале прошлого столетия, стало учащаться к середине, потом, во времена Тургенева, казалось, постоянно где-нибудь да собираются старые друзья друзья у камелька и рассказывают истории; а теперь действительно об этом совсем не слышно, ни у нас, ни за границей, во Франции например. По крайней мере, повествователи нам об этом никогда больше не говорят. Боятся ли они удлинить своё повествование и утомить занятого читателя, хотят ли непременно выдать рассказ приятеля за своё собственное измышление, или, может быть, действительно нет больше таких приятных друг-другу людей, которые засиживались бы вместе у камелька и умели слушать чужие истории, - кто знает? Но хоть редко - а это случается и в наши времена.

Зинаида Гиппиус "Вымысел", 1906 г.

Надо, наконец, сказать слово: я - как вы. И вы, и я - погибшие люди. Мы - те, которые дошли до раздвоения и которые не знают соединения. Мы знаем только о соединении. А дойти до него нам не дано. Мы любим друг друга, и нам кажется, что мы любим вполне, но это нам только кажется, потому что мы дошли до желания полности. Но вы одну душу мою любите одной своей душой. Помните, вы говорили, что боитесь всего "слишком существенного"? И я боюсь, хотя всегда хотела не бояться, как и вы.
После вашего письма, вчера, первым моим движением было - ехать к вам, быть с вами, осмелиться, дерзнуть на полное единение. Но вот я приеду к вам. Вы услышите звук моего голоса, увидите цвет моих глаз. Я стану вашей любовницей или женой. Из жизни часа не выкинешь, надо жить все часы, все минуты. "Существующие" мелочи жизни окружат нас, непонятные и потому часто ужасные, оскорбительные для полусильного сознания. Душа ваша не сможет войти в это, и чем сильнее она будет любить - тем сильнее будет пугаться тело, тем глубже между ними будет разрыв, разъединение. Кровь - соединяет, да, но не таких как мы. Она соединяет соединимое, а между нами она создала ужас черезсильной тяжести.