Дневники. 1973-1983

Современные книги о церкви бывают в основном двух видов: нормальные и елейные. И священники бывают в основном двух типов – по состоянию души и обрядовые. (Говорю исключительно о своем опыте.)
И вовсе я не собираюсь проводить здесь типизацию литературы и священников. Она мне понадобилась «вспомогательно» – чтобы найти в этой условной системе координат место «Дневников» отца Александра Шмемана.
Как следует из названия, книга не была написана специально для публики. Это сугубо личные записи о каждом текущем моменте – на протяжении многих лет отец Александр в рукописных тетрадях «встречался с собой». Он так и писал, что дневник – его единственная возможность для этого.
Бытового – не очень много. Гораздо больше осмыслительного. Анализ многих событий, в том числе политических, и людей – в том числе известных, и церковного управления – в том числе глупого.
Очень глубокий ум. Полное неприятие фальшивок, показухи и мишуры. Искренняя любовь к родным. Большое уважение к людям. Понимание человеческой души. Взгляд священника на исповедающихся и на богослужение. Преподавателя – на студентов. Верующего в Бога – на веру. Человека – на все, что заставляет страдать или радоваться. Писателя – на предмет своих изысканий.
Я долго читала, больше полугода. И осталось лучшее из возможных впечатлений. Эта книга из тех, которые могут перенести человека из «околоцерковного пространства» в безусловность веры, не требующей благоприятных житейских подкреплений.
Но вот что важно: «Дневники», наверное, стоит читать тем, кто уже не первый год в церкви, потому что для новоначальных взгляд на церковь глазами о. Александра может оказаться довольно суровым открытием. Хотя кто заранее может знать результат и от чего тот зависит...
Совершенно очевидно: о. Александр – не обрядовый священник, и его «Дневники» космически далеки от церковного фольклора.

Вчера после обеда – чтение экзаменов [письменных работ]. Уныние от удручающего уровня, от этого «попугайного», риторического богословия. Формулы, слова, утверждения – за которые ничем не «заплачено», никаким усилием сознания, внутреннего слуха, внутреннего зрения.

Ужас лжесмирения. Достаточно человеку усвоить ключ «благочестия», и для него уже не обязательны – правда, честность, в нем отмирает чувство удивления и восхищения, критерий подлинности (чего угодно: красоты, искусства, добра…). Более того, его начинает тянуть на все бездарное, серое, рабье, лишь бы оно было благочестивым.

Удивительная книга. А как любитель дневников и воспоминаний, отдельно скажу - это удивительный дневник. Пожалуй, единственный такой случай, чтобы я полюбила автора. Вот буквально, почувствовала его не просто знакомым, а родным и близким, практически другом.
На мой вкус, самое прекрасное в этой книге - это личность самого о.Александра. Необыкновенная, глубокая, которой нельзя не восхищаться. Какой-то высокий эталон жизненной адекватности и евагельского отношения к действительности. В сочетании с высочайшим уровнем культуры, искренним интересом к жизни, глубокой любовью к людям. Бесполезно описывать, это нужно читать. А потом обязательно перечитывать.
И еще. Теперь "Дневники" будут для меня одной из "лакмусовых бумажек", по которым можно судит о людях. Хороший человек просто не может дурно отзываться о них.

думал вчера о том, что богословие (слова о Боге, вживание в сущность веры) предполагает как свое непременное условие – либо подлинную культурность, либо же святость, в смысле простоты, смирения и т.д. Культурность, однако, это не просто знание , это приобщенность к внутренней жизни мира, к "трагедии" (в греческом смысле) человеческой истории, человеческого рода . Ибо богословие есть всегда ответ или, лучше сказать, – благовестие в ответ , благовестие как ответ

Нашла эту фразу, которую почему-то внутренне запомнила иначе: "человеку чаще всего нужна греческая трагедия, чтоб было от чего спасать".
И все "Дневники" в таких вот закладках, к которым периодически возвращаюсь.
Помню осень (свет еще теплого солнца в окно) и простуду... И больную голову мою, и как ничего не читалось, не смотрелось, кроме коротких и простых предложений из которых состоят дневники о. Александра. Всего книга читалась не меньше месяца, то есть долго. Но только теперь хочется зафиксировать и эту осень, и ощущение от этих строк, которые весьма противоречивым кружевом ложились на мое psyche и physique.

Правда же эта, как всякая правда, одновременно и проста , и сложна , так что при изложении ее нужно всячески бороться как с ненужным усложнением (одно искажение и искушение), так и с ненужным упрощением (другое искушение). Правда о жизни проста в своей сущности и сложна в своем применении к каждой конкретной жизни…

Что это было? Записки сомневающегося священника? Не В ВЕРЕ своей сомневающегося, но в том всем, что наслаивается вокруг нее. В богословских диспутах, в семинарских и священнических амбициях, в суете вокруг и внутри церкви. В соотносимости церкви земной и Церкви... Вобщем, во всем этом внешнем. Тут хорошо что - что все эти витки сомнений можно еще раз пройти, но с умным человеком рядом) ) ).

Страх смерти - от суеты, не от счастья. Именно когда суетишься и вдруг вспомнишь о смерти, она кажется невыносимым абсурдом, ужасом. Но когда в душе тишина и счастье - и о смерти думаешь и ее воспринимаешь иначе. Ибо она сама на уровне высокого, "важного", и ужасает в ней несоответствие ее только мелочному, ничтожному.

Записки человека, умеющего быть благодарным? "Ни капли Иова" пишет он о себе. Жизнь у о. Александра счастливая. Дом - полная чаша. Даже тяжелая болезнь, настигшая под конец, кажется, не сломила его, а просто вывела в иные сферы. Вырвала из того круга мыслей, который местами кажется становился мучительным. И через все его мысли (а мысли в "Дневниках" находятся о чем угодно - глобализация ли то, литература разных стран, однополая любовь, женское священство, американские выборы или олимпийские игры), через все записи, в строках и между ними читается благодарность. И задавая себе вопрос, умею ли я радоваться жизни, умею ли благодарить, прихожу к выводу что это то, чему стоит учиться. В т. ч. у о. Александра.

Разговор с Бродским в ресторане две недели тому назад. Об абсурде как основном чувстве – и в религии. Я: "Где абсурд, там никакого христианства нет и быть не может". Три струи в религии: безличная пантеистическая (одинаково чуждая и мне, и ему), трагическая – a la Шестов, Лютер, Киркегор, которая ему нравится, его привлекает; "благодарственная", та, что я защищаю. "Ведь и Ваша поэзия – благодарственная". Он соглашается. "Но в поэзии я не говорю, не выражаю всего…" Я: "Да и никакой поэзии из абсурда не вышло бы". Он снова соглашается. Надо было уходить. Сережа (он был с нами) вечером, по телефону: "Ты его почти обратил…"

Записи светского священника? В дневниках Шмемана можно найти рассказы о встречах с Бродским (он его чуть не обратил, представляю как Иосифа Александровича напрягали попытки его во что-то обратить, но тем не менее), с Солженицыным, с Клайвом Льюисом (неожиданно), Мирча Элиаде (ба, знакомые все лица!) и др.

...Ни одно великое произведение искусства не воспевает сорокалетнего "мущину". Оно вскрывает его как "неудачника", как падение "мальчика" или как – обманщика, узурпатора и садиста.
– В святости – мужчина меньше всего "мужчина".
– Христос не "мужчина" (поскольку "мужчина" есть имя падшего человека). Он "Отрок Мой" (мальчик), "Сын Единородный", "Сын Марии". В нем нет главного "ударения" и главного "идола" мужчины – "автономии" ("я сам – с усам"). Икона Христа-младенца на руках у Марии – это не просто икона Боговоплощения. Это прежде всего икона сущности Христа.

Записки читающего человека? Да, о. Александр - не вполне стандартный батюшка - предпочитал повторению св. Отцов перечитывание Сартра и каких-то сомнительных французских театральных деятелей нетрадиционной ориентации. Сомневался в старчестве и в церковной журналистике. Удивительно много читал и перечитывал классиков, современников, особое внимание уделял мемуарной, дневниковой, биографической прозе известных и не очень людей. Вот и сам пописывал (о чем, кстати, даже его родственники узнали только после кончины).

Так что это было? Все вышеперечисленное и еще что-то главное, о чем я забыла написать... Осенний свет...

Грандиозная, удивительная, фантастическая книга. Книга-космос и книга-океан, книга-мир и книга-жизнь.

Я жил с дневниками отца Александра практически ровнехонько три года - и не поторопись я их дочитывать, было бы ровно три, день в день. Я читал по чуть-чуть, по две-три странички, прерывался или, наоборот, увлекался, но неизменно - возвращался. Читал во время прогулок, читал, сидя в очередях, читал, заваривая чай в офисной кухне - книга всегда была со мной (потому что в телефоне, хотя бумажную версию я все же смог найти и купить) и ощущалась как... не знаю, как постоянно присутствующий рядом собеседник, быть может.

Думаю, подобные тексты и нельзя читать "традиционно", откладывая все остальное и погружаясь в записи как в море, которое нужно переплыть, не отвлекаясь ни на что другое. Думаю, такой текст должен просто быть рядом и читаться дозированно, потому что при разгоне велик риск многое упустить, замылить взгляд и не уловить что-то очень важное.

Интересно получилось: в дневниках отец Александр множество раз сетует на то, что не может в полной мере погрузиться в написание "своего", в литературный труд, который нужно совмещать с работой в семинарии. И вот, из-под его пера в итоге (в довесок к целенаправленно написанному, к труду) выходит такой поразительный документ, о котором в конце концов и можно сказать: вот, это же и есть то самое "свое", то самое уникальное и искреннее, о чем батюшка столько раз упоминал. Это то самое неповторимое, то, чего - по определению самого отца, сказанному по другому поводу - "никто другой не напишет".

Дальше...

И, конечно, дневник (как я думаю) писался вовсе не с сознательной целью "вложить камушек", но в итоге ведь получилось, что именно таким камушком - извините, уточню: множеством камушков (не хочется приводить топорное сравнение с бетонным блоком или чем-то вроде того) - дневник и стал. Я не то чтобы хорошо знаком с библиографией дорогого священника, но - признавая несомненно огромную ценность его книг - предположу, что "Дневники" просто благодаря своим качествам должны быть одним из ключевых трудов отца Александра. То есть вот, например, "Зеркало" и "Сталкер", а вот - "Мартиролог", и хотя чтение дневника великого режиссера - незаслуженная честь, дневник в этом случае в первую очередь (поправьте, если ошибусь) все же является возможностью ближе узнать автора, подойти еще на несколько шагов к пониманию шедевральных фильмов и просто побыть с дорогим человеком; но культурологически фильмы Тарковского и его дневник (и это нормально, ценность не просто разная, но и в каждом случае своя, сплетенная из своих категорий) расположены просто на разных материках. Дневники же отца Александра (благодаря тематике и, конечно, самому автору) из себя представляют то, о чем в них написано: они сами по себе и богословие, и философия, и поэзия. В этом смысле "Дневники" занимают достойное и полноправное место рядом с другими трудами отца Александра и не кажутся неуместными или не совсем уместными. То есть они удивительным образом сочетают в себе два пункта: "читатель узнает автора" и "читатель узнает себя" (благодаря тематике поднимаемых вопросов).

(Вообще я думаю, что нельзя написать исчерпывающий отзыв по такому грандиозному явлению - во всяком случае в себе я таких сил не чувствую, а потому заранее даю установку: все, о чем я сейчас пишу, умножайте, пожалуйста, на сто - тем, открытий, откровений, глубины в дневниках столько, что на описание ландшафта книги не хватит ливлиба).

Конечно, в центре книги так или иначе оказывается фигура отца Александра Шмемана - и... что сказать? Отец Александр - кроме того, что является знаковой фигурой в христианском информационном поле двадцатого и далее веков - предстает перед нами глубоким, вдумчивым, искренним, в высшей степени приятным человеком. При этом его образ лишен какой бы то ни было сусальности, углы не сглаживаются и не стесываются - перед нами живой человек, уникальный, самостоятельный, не нуждающийся в оценке, не заигрывающий с читателем (даже воображаемым), местами жесткий, местами строгий, местами резкий. Но при этом - мудрый, светлый и добрый. В личном общении перед таким собеседником немудрено и оробеть, но дневник - это нечто большее, чем личное общение, и... Не знаю, путаюсь и теряюсь, но могу сказать точно: за три года отец Александр стал для меня родным человеком - близким, важным и дорогим. И надеюсь, таким и останется.

Масштаб. Масштаб у книги просто необъятный. Десять лет событий, встреч, размышлений, открытий и рефлексии обо всем этом - десять лет! Это рамки хронологические (с протуберанцами ретроспектив). Пространственные охватывают собой не много, не мало весь земной шар, с несколькими "ядрами": Франция, Россия, Америка - отец Александр тонко осмысляет не только собственный житейский опыт (ввиду сферы деятельности очень насыщенный), но и события, происходящие в мире, в этом смысле дневник представляет собой помимо всего прочего срез историко-культурный, в нем так или иначе преломились самые значительные события мировой истории тех лет (не все, конечно, но многие). С пространством и временем разобрались, время двигаться вглубь. Отец Александр - священник. Священник талантливый и мудрый - и потому глубина его суждений, высота сфер, в которых он ведет свою рефлексию, поражает. Отец Александр - литургист и богослов с живым, ищущим умом, с горячим и трепетным сердцем, не останавливающийся на полумерах и не довольствующийся компромиссами - сердце у него буквально болело о Церкви, о человечестве, о мире, и боль сердца двигала вперед ум, заставляла искать, рассуждать, дотягиваться до таких категорий, которые иной мыслитель может увидеть только в телескоп (по сути дневник зачастую выступает именно в роли такого телескопа). Далее - отец Александр человек начитанный, в литературе разбирающийся и без литературы своей жизни не представляющий. Как следствие - огромное количество упомянутых и проанализированных книг в дневнике, множество фамилий (многие из которых нам, конечно, известны), рассуждения как о конкретных текстах (и конкретных авторах), так и об искусстве, литературе как таковых, теория (которая зачастую просто драгоценна - без шуток, чистое золото), и все - через призму невероятно глубокого взгляда на мир и человека, проистекающего из предыдущего пункта. То есть масштаб, охват тем в дневниках - просто астрономический. Это океан, переплыв который однажды, будешь переплывать снова и снова, потому что иначе усвоится, отложится в памяти так мало...
Лично для меня "Дневники" стали одной из двух любимейших, самых близких и дорогих книг. Одной из двух! Сколько раз спокойные, взвешенные рассуждения поддерживали, укрепляли и ободряли, корректировали курс, который в моей случае часто норовит сбиться. То есть лично для меня это не просто "пища для ума", но живое и важное общение - если не с самим человеком, то с книгой - когда ищешь поддержки, разрешения каких-то недоумений, и чудесным образом - находишь. Когда на горизонте показался небоскреб примечаний (то есть когда заколыхалось вдали окончание книги), я реально в какие-то моменты ловил себя на мысли: "как же я теперь?" Три года - какой-никакой а все же срок.

[Написание этого отзыва затянулось, раскололось, я, можно сказать, уже неоднократно терял нить, находил, а теперь вот, кажется, потерял окончательно (трава высокая) - и потом продолжу в формате "тезис - расшифровка", вытягивая тезисы то из памяти, то из записной книжки - без какой-либо системы, а так, как придется, уж извините, если что].

Грин. В дневниках я впервые услышал - зная, конечно, слово - эту фамилию. Некто Жульен Грин был одним из любимейших авторов отца Александра - и знаете, приводимые цитаты действительно интригуют. Вот, например, цитата из дневника Грина (приведенная в дневнике):

Я прочитал, восхитился и побежал искать первоисточник - но на русском его, увы, нет. И вообще переводов Грина у нас, как я понял, не издательство напубликовало, а, как говорится, кот наплакал. Но. Представить только, как много в мире авторов, которые лично нам неизвестны, но лично нам - по тематике, взглядам, подходам - близки! Это же вообще что-то из области фантастического - как многомерен и многообразен мир. В том числе литературный.

Чехов. Думается мне, что неспроста отец Александр так любил и так ценил Чехова (найдите замечательную лекцию об образе священника в творчестве АП) - Чехов, как известно, был воплощением абсолютного психического здоровья (что в среде художников, как ни крути, редкость). И вот отец Александр мне видится таким же - совершенно здоровым психически человеком, человеком с твердым и ясным умом и сознанием, без надрывов, неврозов, мысленных судорог и прочих столь частых в наше проблем. Рядом с таким человеком и просто рядом находиться-то - удовольствие, не то что жить рядом с ним, слышать его мысли, смотреть на мир, людей и самого себя через призму его восприятия. Вероятно, поэтому (вкупе с упомянутой выше чувствительностью и болью о других) отец Александр так сокрушался о состоянии современных (ему, но разве за сорок лет что-то сильно изменилось?) умов. Сегодня многие в курсе, что религиозная жизнь - при определенных ошибках - может "цементировать" неврозы, усугублять их и вместо снятия с человека психологических проблем лишь прибавлять им весу (как и любая другая сфера жизни - просто с религией все сложнее; и вина за все это "цементирование" во многом - на самом человеке), но в те годы, как я понимаю, институт христианской психологии (а сегодня именно он помогает верующим невротикам всех мастей) был либо не так развит, либо развивался в какую-то другую сторону (сам отец Александр регулярно сетует на психологизацию религии, ну и на религиозную психологию, как я понимаю, тоже). О специфических психологических проблемах в этой сфере говорилось редко - думаю, многие и не видели никаких проблем. А отец Александр видел - и сокрушался. Сокрушался об экзальтации, о фанатизме, о невротичности и надрывности, зачастую проявляющихся в религиозном сознании. Это целая отдельная - и огромная - тема "Дневников", и для нее надо писать отдельную рецензию - или исследование-монографию-десятитомник - а сейчас я просто обозначаю вопросы и кратко их касаюсь, так что развивать мысли и углубляться, вероятно, не стану. Скажу лишь, что через все семьсот страниц тянутся размышления о серьезнейшей проблеме, которая и по сей день не имеет окончательного решения (потому что ее надо - оглядываясь на дневники - не решать, а снимать) и которую отец Александр очень детально описывает и которой даже находит (походя, не объявляя об открытии) объяснение: "Прием, одного за другим, новых студентов, первое, поверхностное знакомство с ними. Почти все – "конверты", то есть "максималисты", но без корней, без кровного, будничного опыта Православия. И у них все "полочки": иконы, "духовная жизнь", догматы…" Век неврозов, "мельчает народ" - это все несомненно; но еще вот очень важным мне видится это "без корней", "без кровного, будничного опыта Православия". Вот это "без корней" и может в итоге выливаться в фанатизм, в формализм, в пресловутую "ферапонтовщину". Предупрежден - вооружен, как говорится. Спасибо отцу Александру еще за одну глубокую и важную мысль.

Честность, открытость. В дневниках отец предстает честным перед собой человеком - и этому качеству всем бы нам у него поучиться. Конечно, странно ожидать от дневника какой-то нечестности, формат сам подразумевает серьезную степень открытости, но мы же знаем, как часто человек врет себе, недоговаривает, умалчивает, скрытничает. Отец Александр честен и прямолинеен - к слову, именно той честностью, которая подходит для дневника, не для радиовыступления или статьи в журнале, честностью на глубине, не "правдорубством на публику". И при этом он готов сомневаться, готов искать и признавать свои заблуждения (у меня внутри холодело, когда я читал относительно долгой работы над книгой что-то вроде: "понял, в чем моя ошибка, вот в чем я был неправ в рассуждениях"; можете себе представить, каково это - написать какую-то значительную часть по-научному серьезного текста, найти ошибку в "матрице" и - стало быть - переделывать то, над чем так долго корпел). И признавать спокойно, рассудительно и ясно (см. пункт про психическое здоровье).

Природа. Можно смело заявлять: отец Александр по натуре - самый настоящий художник. Художник, тонко чувствующий природу. Природа, ее "раненая красота", проходит через весь дневник - то янтарными лучами осеннего солнца, то голыми ветвями на фоне высокого весеннего неба. И, конечно, то, что для конкретного человека составляло часть жизни, мы, читатели, можем брать за основу для серьезных рассуждений (с известной долей риска) - хотя и сам отец берется за эти рассуждения и рефлексирует на тему природы. То есть не только любуется ей, но и внутренне осмысляет и любование, и его предмет. В итоге чеканится очень ценная монета в копилку рассуждений о роли природы и ее, природы, природе. Природа по отцу Александру несет на себе отпечаток той, неземной, красоты - и мы сразу вспоминаем смешного человека, плачущего при виде заката (но не забываем и про Льюиса, по которому природа готова подтвердить любую философию, но свою не создаст). Книга в данном случае учат внимательнее смотреть за окно.

Радость, счастье, благодарность, надежда. Один из самых важных пунктов. Отец Александр (я об этом писал в других отзывах на его книги) являлся одним из ярчайших апологетов радости - радости как естественной реакции на прикосновение к Божественному. Слишком уж часто мы забываем, что "Еванегелие" переводится как "Благая весть", что один из самых частых библейских призывов к человеку это призыв к радости, и именно радость вместе с любовью, благостью и миром является плодом духа, светом, озаряющим душу, до которой дотрагивается Господь. Человек же религиозный часто начинает путаться, идти куда-то не туда и в итоге может вообще сконструировать религию без Бога - что станет для него большой проблемой, потому что "без Бога самое невинное грозит нам" (Шмелев) и "без Бога совесть может додуматься до самого безнравственного" (Достоевский) и "первый признак ложной религии - неспособность радоваться, отказ от радости" (о. Александр). Цитирую не дословно. "Нельзя верить в Бога и не радоваться," - говорит отец и тем самым не просто дарит нам координаты, согласно которым можно корректировать курс, но и (великое, прекрасное и чудесное открытие - откровение) озвучивает величайший смысл, наполняющий религиозное переживание в самом здоровом его проявлении: христианская истина прекрасна не только из-за того, что она - истина, но и из-за того, что она прекрасна. Объективно прекрасна, без какого-либо контекста. "Не только радость о спасении, но спасение как радость..." Вспомним "Символ веры" Достоевского. И вот эта радость - радость о Боге (которая и спасает от греха - в отличие от страха греха) - пронизывает всю книгу, является одной из самых ключевых позиций в мироощущении отца Александра. И, возможно, именно она, радость, рождает столь часто (как это прекрасно!) упоминаемое в дневниках счастье. Знаете, "Дневники" реабилитировали для меня слово "счастье", на которое я, пройдя "курс молодого богослова", в какой-то момент стал смотреть со снисходительным прищуром: мирское, дескать, слишком уж мирское, "с-час", "сей-час", сиюминутное, то есть. Я как бы противопоставлял понятие счастья понятию радости. И только через дневники я расслышал благоухающую святость этого дивного слова - "счастье" - в котором слилось и смирение, и благодарность, и способность остановиться и оглядеться и много-много чего еще. Радость и счастье, конечно, не синонимы - но и, если можно так выразиться, не антонимы. В счастье, как его трактует отец Александр (а в дневнике он не раз прямо говорит о себе как о счастливом человеке - при том, что даже не ездит на мерседесе последней модели) чувствуются нотки блаженства, к которому все мы призваны, и... В общем, это еще одна серьезнейшая тема, о которой можно говорить долго и увлеченно. Подводя итог: вот так в мой вокабуляр вернулось прекрасное слово. И конечно, мысли о радости и осознание личного счастья, рождают следующий столп, на котором зиждутся "Дневники" - благодарность. Благодарность как некое завершение человека, его благостный ответ Богу - и снова можно сказать, что рядом с таким человеком просто рядом стоять приятно и тепло. А тут - дневники. Дневники как урок счастья и благодарности - это же сокровище, клад, золотой рудник. И в конце концов дневники рождают в читателе ощутимое чувство надежды (я бы сформулировал это так). Наш бытовой пессимизм, страх, малодушие так упрямы, что так или иначе застилают обзор мутной пеленой - и сквозь пелену вдруг сияет надежда, спетая отцом Александром в его дневниках, надежда на то, что все в конечном счете будет хорошо. И от надежды этой на душе светло и тихо. Возможно, я как-то не смог объяснить, описать, но для меня "Дневники" стали именно книгой надежды. Я и себе не могу точно разъяснить, что я имею в виду, но как-то вот подсознательно: книга надежды. И сам успокаиваешься, останавливаешься на такой, интуитивно понятной, формулировке - и радуешься ей, и не нужно ни схем, ни таблиц, ни исчерпывающих определений (может, потому что тут нечто из области беспредельного?).

И... Я уже взялся продолжать и без того объемный отзыв (но как написать отзыв на пусть и маленькую - с книгой - но жизнь?), а потом вот понял, что он такими темпами станет совсем необъятным, а между тем предыдущий абзац мне кажется замечательной нотой, на которой можно закончить. Поэтому - вот, заканчиваю. "Дневники" протопресвитера Александра Шмемана - суть нечто грандиозное, прекрасное и торжественное, полное света и музыки, и, конечно, их нужно читать и перечитывать. Спасибо.

P. S. Темы, которые я отметил, но в отзыве не развил:
Культура
Время
Огромность жизни, ширина, необозримый масштаб
Доверие к Богу
Искусство, творчество
Солженицын
Стихи
О. Василий Родзянко, Бродский, Волохонский
Изменение взглядов
Здоровая оценка разрыва между поколениями
Постоянное развитие, углубление понимания
Таинство жизни

Спасибо

Эту книгу я когда-то начал читать на Букмэйте, понял, что буду перечитывать, долго искал издание на бумаге, наконец, нашел, приобрел и с упоением прочитал.

Первое, что отличает этот дневник в моих глазах – очень светлая атмосфера. Несмотря на постоянные встречи с людьми, в том числе с имеющими разные недостатки, несмотря на постоянное выслушивание исповеданий, помощь людям в решении их проблем – у автора сохраняется способность замечать вокруг доброе, как в людях, так и в каких-то деталях природы и эпизодах обстоятельств. В книге то и дело встречаются фразы «какие хорошие лица», «какой добрый человек» и т.п. Один пожилой служитель как-то сказал мне, что чувствует себя после всех выслушанных исповеданий выгребной ямой. И при этом он все равно оставался светлым и жизнерадостным. Кажется, А.Ш. был родственным ему по мироощущению человеком.

Кстати, у книги соответствующая концовка. Последняя строчка последней страницы дневника: «Какое все это было счастье!» Последняя фраза последней проповеди: «Господи, хорошо нам здесь быть». Это настроение всей книги.

Вот еще одна выдержка: «У большинства знакомых мне христиан мне всегда хочется спросить: радуются ли они своей вере?» Т.е. большинство знакомых Шмеману христиан были безрадостными. Благодарный дух, постоянная внутренняя радость пронизывают эти дневники. Я давно пришел к выводу, что если человек называет себя верующим, но неспособен радоваться как простым, так и великим вещам, это однозначно говорит о внутреннем неблагополучии, о его духовном нездоровье. Кстати, в программе Пайпера по победе над грехами в сфере целомудрия один из пунктов посвящен тому, чтобы сосредоточиться на великой истине и поблагодарить Бога за нее.

Я уже сказал о постоянной нагрузке Шмемана, так вот, он сам о своем темпе жизни, служения, преподавания, руководства постоянно говорит, что этот темп ему навязан, что ему сложно в этом темпе жить, он хотел бы идти по жизни плавнее и постепеннее, но несколько раз за охватываемые дневником десятилетия он высказывается в том ключе, что, может быть, в этом и заключается для него «отвергнись себя»: «Голова и сердце засорены, напряжены до предела. И вот я живу под этим напором , при котором ничего по-настоящему сделать, даже с самим собой, как раз и нельзя. Но, может быть, в этом и состоит – "отвержись себе". Может быть, это желание "сделать" что-то – написать, создать, воплотить, – и есть грех: "придавание себе значения". Может быть, прав Пастернак: "Я ими всеми побежден и только в том моя победа"? Не знаю и вот живу на непрекращающемся сквозняке».

Почему я вообще люблю читать дневники? Одна из причин – хочу научиться лучшему ведению своего дневника. Мне все кажется, что это такая часть едва не пропавшей культуры интеллигентности, некоторого даже внутреннего дворянства. Книжная культура, культура чтения связана и с умением писать. Если у человека есть что записывать каждый день или несколько раз в неделю и это не просто перечисление встреч и дел, а сочные, содержательные мысли, причем развивающиеся, углубляющиеся, ветвящиеся от недели к неделе, то это свидетельствует о том, что внутренний человек не мелкий и не плоский. Поэтому я рассматриваю дневник в том числе как инструмент для раздвижения стенок и границ внутреннего мира, как место встречи с самим собой (так Шмеман высказывался о своем дневнике), как способ подумать на бумаге и через это вырасти. Я иногда записываю в дневнике молитвы, так что это для меня еще и место встречи с Богом.

Удивил объем чтения Шмемана. Он постоянно упоминает названия книг, которые читает, и вкратце (а иногда развернуто) записывает в дневнике мысли о прочитанном.

Еще у него поразительно широкий круг общения: с Бродским (он его «чуть не обратил»), с Солженицыным, с Клайвом Льюисом, Мирча Элиаде и т.д.

Книга, которую буду перечитывать. Причем не только подряд, но и витаминным методом, т.е. открыв на произвольном месте и прочитав что-нибудь подчеркнутое. 9/10. Мой аудиоотзыв на книгу можно послушать здесь.

Есть книги, которые спасают меня и вытаскивают из осенне-зимней хандры, помогают мне почувствовать и даже увидеть то, что иногда просто невозможно облечь в слова. Это книги, которые написаны настоящими друзьями, пусть я и не мог их знать лично, но то, что они писали - это то, о чем я думал и о чем мучался.

"Дневники Прот. Александра Шмемана" именно такая книга. Интересна сама история, как она появились в печати. После смерти о. Александра в столе в его кабинете в Свято-Владимирской семинарии, где он был деканом, нашли 8 тетрадок, исписанных его рукой. Это и были его дневники.

Это непростой текст. Настоящие дневники пишутся без амбициозных целей их опубликовать когда-нибудь. Этим достигается предельная откровенность с самим собой. Шмеман здесь беспощаден к "религиозным болезням", псевдоблагочестию и к самому себе.

Для меня эта книга лучшее лекарство от самолюбования и эгоцентризма, а ещё и поддержка в разных вопросах духовной жизни. И разговор с очень близким и дорогим другом. Я ее перечитываю раз в два года, всегда с наслаждением.

Дневники протоиерея Александра Шмемана были написаны в 70-80 х-гг. прошлого века. Они не планировались для публикации, это всего лишь личные записи священника, но после его смерти, когда записи были найдены, их глубина и красота, не позволили им кануть в небытие. Они были изданы, и это одна из книг, значение и влияние которых только возрастает с годами. Для многих, причем не важно верующий человек или нет, «Дневники» стали любимой книгой. И я в их числе.

Отец Александр Шмеман был священником Православной церкви в Америке, деканом Свято-Владимирской духовной семинарии, богословом, он записывал свои мысли и наблюдения о прочитанном и увиденном 10 лет — с 1973 по 1983 год. В его дневниках можно найти и мудрый спокойный взгляд на проблемы общества, и очень личное, глубоко пережитое понимание православия, и прекрасный русский язык, напоминающий о Бунине и Чехове, а по форме эти дневниковые записи напоминают посты в социальных сетях.

Лучше всего эту книгу раскроют не мои личные впечатления, а, конечно же, выборочные цитаты из нее. Я отобрала те, что откликнулись именно мне. Здесь не только про радость и счастье, но могу сказать, что именно эти темы красной нитью идут сквозь всю жизнь и дневники отца Александра Шмемана.

Что такое счастье? Это жить так, как мы живем с Л. (супруга, — прим. ред.), вдвоем, наслаждаясь каждым часом (утром - кофе, вечером — два-три часа тишины). Никаких особенных «обсуждений». Все ясно и потому — так хорошо. А, наверное, если бы начали формулировать «сущность» этого самоочевидного счастья, сделали бы это по-разному, и, того гляди, поссорились бы о словах. И замутнилось бы счастье. Поэтому по мере приближения к «реальности» все меньше нужно слов. Только слова хвалы и благодарения, белизна полноты и радости.

Христиане сосредоточили свое внимание, свою религиозную страсть на плоти, но так легко поддаться гордыне. Духовная гордыня (истина, духовность, максимализм) — самая страшная из всех. Трудность же борьбы с гордыней в том, что в отличие от плоти, она принимает бесконечное множество образов, и легче всего образ «ангела света». И еще потому, что в смирении видят плод знания человеком своих недостатков и недостоинств, тогда как оно самое божественное из всех Божиих свойств. Мы делаемся смиренными не потому, что созерцаем себя (это всегда ведет к гордыне, в той или иной форме, ибо лжесмирение всего лишь вид гордыни), а только если созерцаем Бога и Его смирение.

Страх смерти — от суеты, не от счастья. Именно когда суетишься и вдруг вспомнишь о смерти, она кажется невыносимым абсурдом, ужасом. Но когда в душе тишина и счастье — и о смерти думаешь и ее воспринимаешь иначе. Ибо она сама на уровне высокого, «важного», и ужасает в ней несоответствие ее только мелочному, ничтожному. В счастье, подлинном счастье — всегда прикосновение вечности к душе, и потому оно открыто смерти: подобное познается подобным. В суете же нет вечности, и потому она ужасается смерти. «Во блаженном успении» — это значит: в смерти, воспринимаемой счастливым человеком.

Весь мир стал «инфляцией»: слов, переживаний, самого отношения к жизни.

Жажда одиночества, тишины, свободы — это есть жажда «освободить» время от загромождающих его мертвых тел, сделать его тем, чем оно должно быть — вместилищем, чашей вечности.

Идеология — это отрицание настоящего во имя будущего, это «инструментализация» человека (какова польза его для моего и нашего дела). Это решетка отвлеченных истин, наброшенных на мир и на жизнь, и делающая невозможным общение, ибо все становится тактикой и стратегией.

Молодость не знает о смерти, не знает она и о жизни. Это знание тоже приходит «видевше свет вечерний...». И был вечер, и было утро — день первый. Молодость «живет», но не благодарит. А только тот, кто благодарит, знает жизнь.

Наша культура «демонична», так как в ее основе всегда лежит сравнение. А оно всегда приводит к неравенству, и потому — к протесту. Равенство утверждается как недолжность никаких различий, а поскольку они есть — к борьбе с ними, то есть к насильственному уравнению. Демоническому принципу «сравнения» христианство противопоставляет любовь, вся сущность которой как раз в полном отсутствии в ней и как «источника» и как «сущности» — сравнения. Потому в мире нет, и не может быть равенства, что он создан любовью, а не принципами. И жаждет мир любви, а не равенства, и ничто — мы знаем это — не убивает так любви, не заменяет ее так ненавистью, так навязываемое миру как цель и «ценность» равенство.

Люди во всем видят «проблему», которую нужно решить. И это значит — не чувствуют самой «реальности», еще проще — жизни. Бог, творя мир, не «решал проблем» и не «ставил» их, а творил то, о чем мог сказать: «Добро зело». Вне этого ничего не понять , не увидеть, не почувствовать и не «разрешить». И миллион (лучше сказать «легион») «специалистов» ее решают. И только потому в мире так темно, так холодно, так «безотрадно».

Христианство не дает «программы действия». На «что делать?» оно отвечает: «Жить». «Что делать» — предполагает хронос (хронологическое время), а «жить» укоренено в кайрос (время Божественное). Нужно претворять хронос в кайрос. А если по существу, то «Кто вам сказал, что человек должен что-то сделать на этой земле?».

Пафос нашей эпохи — борьба со злом — при полном отсутствии идеи или видения того добра, во имя которого эта борьба ведется. Борьба, таким образом, становится самоцелью. А как самоцель она неизбежно сама становится злом. Мир полон злых борцов со злом. И какая же это дьявольская карикатура! Неверующие — Тургенев, Чехов — еще знали добро, его свет и силу. Теперь даже верующие, и, может быть, больше всего именно верующие, знают только зло. И не понимают, что террористы всех мастей, о которых каждый день пишут газеты, — это продукт вот такой именно веры, это от провозглашения борьбы — целью и содержанием жизни.

Христос не ищет никакой власти над людьми. Только два полюса: конкретная любовь к ближнему здесь и сейчас и искание жизни вечной, Царства Божия. Полное равнодушие к «текущим проблемам», как бы презрение к ним — «отдайте кесарю кесарево». Ваше служение миру, — говорит Христос, — в полной свободе от него, и в этой свободе — ваша над миром победа.

Какая разница между добрым и добродетельным человеком? Добрый человек тем и добр, что он «принимает» людей какими они есть, «покрывает» своей добротой. Доброта — прекрасна, самое прекрасное на земле. Добродетельные люди — активисты, одержимые стремлением навязывать людям принципы и «добро» и так легко осуждающие, громящие и ненавидящие. Тургенев, Чехов — добрые люди, Толстой — добродетельный человек. В мире много добродетели и так мало добра.

Призыв к совершенству, обращенный к каждому человеку, есть призыв найти самого себя, но найти не «по сравнению» и не по «самоанализу» — а в Боге. Отсюда парадокс: найти себя можно только потеряв себя, а это значит — отождествить себя до конца с «призванием», с замыслом Бога о себе, но раскрываемом не в себе, а в Боге.

***

Сама идея роста, накопления, возрастания есть, если так можно выразиться, «Божья идея». Жизнь — это постоянное «капиталовложение». Таковыми являются и образование, и культура, и земледелие, и всякое «возделывание», заповеданное человеку. И единственная заповедь Божия только в том, чтобы мы «не в себя, а в Бога богатели», и это значит: богатели бы вместе с ним, чтобы всякий рост во славу Божию, был накоплением «нержавеющим».

Ни одну книгу в своей жизни я не читала так долго и так внимательно. И вот,перелистнув последнюю страницу,я испытываю грусть,как при расставании с близким человеком. Это был долгий разговор ,который не мог не изменить меня.
Дневник-это особый жанр,и если автор-искренний человек,то это особый опыт прикосновения к чужой жизни,проникновения в закоулки души. Человек становится почти родным,хоть он и не похож на меня. Жалко расставаться с отцом Александром. Его книги - как глоток свежего воздуха. И вот, я пишу эти слова и понимаю,как прав был отец Александр,утверждая,вслед за Достоевским,что "ни на одном европейском языке не пишется так трудно,как на русском"... "Все как-то рядом,либо же одно сплошное клише. Исчезает,выдыхается мелодия языка. Все как будто переведено с какого-то другого,ужасающе бедного и грубого языка". Не могу не согласиться с этим,особенно заметна эта особенность при попытке выразить что-то по-настоящему важное. И если Федору Михайловичу и отцу Александру удавалось преодолевать эту проблему,то мне сейчас явно не удается. Слишком лично значимой стала для меня эта книга,чтобы это передать средствами языка. Можно только молча благодарить и молиться..
И последние слова дневника умирающего от тяжелой болезни о.Александра: "Какое все это было счастье"