Рецензия на книгу

• 

  reader-7585321

  8 июня 2024

  «Дневники», которые учат радости и счастью

  Дневники протоиерея Александра Шмемана были написаны в 70-80 х-гг. прошлого века. Они не планировались для публикации, это всего лишь личные записи священника, но после его смерти, когда записи были найдены, их глубина и красота, не позволили им кануть в небытие. Они были изданы, и это одна из книг, значение и влияние которых только возрастает с годами. Для многих, причем не важно верующий человек или нет, «Дневники» стали любимой книгой. И я в их числе.

  Отец Александр Шмеман был священником Православной церкви в Америке, деканом Свято-Владимирской духовной семинарии, богословом, он записывал свои мысли и наблюдения о прочитанном и увиденном 10 лет — с 1973 по 1983 год. В его дневниках можно найти и мудрый спокойный взгляд на проблемы общества, и очень личное, глубоко пережитое понимание православия, и прекрасный русский язык, напоминающий о Бунине и Чехове, а по форме эти дневниковые записи напоминают посты в социальных сетях.

  Лучше всего эту книгу раскроют не мои личные впечатления, а, конечно же, выборочные цитаты из нее. Я отобрала те, что откликнулись именно мне. Здесь не только про радость и счастье, но могу сказать, что именно эти темы красной нитью идут сквозь всю жизнь и дневники отца Александра Шмемана.

  Что такое счастье? Это жить так, как мы живем с Л. (супруга, — прим. ред.), вдвоем, наслаждаясь каждым часом (утром - кофе, вечером — два-три часа тишины). Никаких особенных «обсуждений». Все ясно и потому — так хорошо. А, наверное, если бы начали формулировать «сущность» этого самоочевидного счастья, сделали бы это по-разному, и, того гляди, поссорились бы о словах. И замутнилось бы счастье. Поэтому по мере приближения к «реальности» все меньше нужно слов. Только слова хвалы и благодарения, белизна полноты и радости.

  Христиане сосредоточили свое внимание, свою религиозную страсть на плоти, но так легко поддаться гордыне. Духовная гордыня (истина, духовность, максимализм) — самая страшная из всех. Трудность же борьбы с гордыней в том, что в отличие от плоти, она принимает бесконечное множество образов, и легче всего образ «ангела света». И еще потому, что в смирении видят плод знания человеком своих недостатков и недостоинств, тогда как оно самое божественное из всех Божиих свойств. Мы делаемся смиренными не потому, что созерцаем себя (это всегда ведет к гордыне, в той или иной форме, ибо лжесмирение всего лишь вид гордыни), а только если созерцаем Бога и Его смирение.

  Страх смерти — от суеты, не от счастья. Именно когда суетишься и вдруг вспомнишь о смерти, она кажется невыносимым абсурдом, ужасом. Но когда в душе тишина и счастье — и о смерти думаешь и ее воспринимаешь иначе. Ибо она сама на уровне высокого, «важного», и ужасает в ней несоответствие ее только мелочному, ничтожному. В счастье, подлинном счастье — всегда прикосновение вечности к душе, и потому оно открыто смерти: подобное познается подобным. В суете же нет вечности, и потому она ужасается смерти. «Во блаженном успении» — это значит: в смерти, воспринимаемой счастливым человеком.

  Весь мир стал «инфляцией»: слов, переживаний, самого отношения к жизни.

  Жажда одиночества, тишины, свободы — это есть жажда «освободить» время от загромождающих его мертвых тел, сделать его тем, чем оно должно быть — вместилищем, чашей вечности.

  Идеология — это отрицание настоящего во имя будущего, это «инструментализация» человека (какова польза его для моего и нашего дела). Это решетка отвлеченных истин, наброшенных на мир и на жизнь, и делающая невозможным общение, ибо все становится тактикой и стратегией.

  Молодость не знает о смерти, не знает она и о жизни. Это знание тоже приходит «видевше свет вечерний...». И был вечер, и было утро — день первый. Молодость «живет», но не благодарит. А только тот, кто благодарит, знает жизнь.

  Наша культура «демонична», так как в ее основе всегда лежит сравнение. А оно всегда приводит к неравенству, и потому — к протесту. Равенство утверждается как недолжность никаких различий, а поскольку они есть — к борьбе с ними, то есть к насильственному уравнению. Демоническому принципу «сравнения» христианство противопоставляет любовь, вся сущность которой как раз в полном отсутствии в ней и как «источника» и как «сущности» — сравнения. Потому в мире нет, и не может быть равенства, что он создан любовью, а не принципами. И жаждет мир любви, а не равенства, и ничто — мы знаем это — не убивает так любви, не заменяет ее так ненавистью, так навязываемое миру как цель и «ценность» равенство.

  Люди во всем видят «проблему», которую нужно решить. И это значит — не чувствуют самой «реальности», еще проще — жизни. Бог, творя мир, не «решал проблем» и не «ставил» их, а творил то, о чем мог сказать: «Добро зело». Вне этого ничего не понять , не увидеть, не почувствовать и не «разрешить». И миллион (лучше сказать «легион») «специалистов» ее решают. И только потому в мире так темно, так холодно, так «безотрадно».

  Христианство не дает «программы действия». На «что делать?» оно отвечает: «Жить». «Что делать» — предполагает хронос (хронологическое время), а «жить» укоренено в кайрос (время Божественное). Нужно претворять хронос в кайрос. А если по существу, то «Кто вам сказал, что человек должен что-то сделать на этой земле?».

  Пафос нашей эпохи — борьба со злом — при полном отсутствии идеи или видения того добра, во имя которого эта борьба ведется. Борьба, таким образом, становится самоцелью. А как самоцель она неизбежно сама становится злом. Мир полон злых борцов со злом. И какая же это дьявольская карикатура! Неверующие — Тургенев, Чехов — еще знали добро, его свет и силу. Теперь даже верующие, и, может быть, больше всего именно верующие, знают только зло. И не понимают, что террористы всех мастей, о которых каждый день пишут газеты, — это продукт вот такой именно веры, это от провозглашения борьбы — целью и содержанием жизни.

  Христос не ищет никакой власти над людьми. Только два полюса: конкретная любовь к ближнему здесь и сейчас и искание жизни вечной, Царства Божия. Полное равнодушие к «текущим проблемам», как бы презрение к ним — «отдайте кесарю кесарево». Ваше служение миру, — говорит Христос, — в полной свободе от него, и в этой свободе — ваша над миром победа.

  Какая разница между добрым и добродетельным человеком? Добрый человек тем и добр, что он «принимает» людей какими они есть, «покрывает» своей добротой. Доброта — прекрасна, самое прекрасное на земле. Добродетельные люди — активисты, одержимые стремлением навязывать людям принципы и «добро» и так легко осуждающие, громящие и ненавидящие. Тургенев, Чехов — добрые люди, Толстой — добродетельный человек. В мире много добродетели и так мало добра.

  Призыв к совершенству, обращенный к каждому человеку, есть призыв найти самого себя, но найти не «по сравнению» и не по «самоанализу» — а в Боге. Отсюда парадокс: найти себя можно только потеряв себя, а это значит — отождествить себя до конца с «призванием», с замыслом Бога о себе, но раскрываемом не в себе, а в Боге.

  ***

  Сама идея роста, накопления, возрастания есть, если так можно выразиться, «Божья идея». Жизнь — это постоянное «капиталовложение». Таковыми являются и образование, и культура, и земледелие, и всякое «возделывание», заповеданное человеку. И единственная заповедь Божия только в том, чтобы мы «не в себя, а в Бога богатели», и это значит: богатели бы вместе с ним, чтобы всякий рост во славу Божию, был накоплением «нержавеющим».

  10 понравилось

  0

  262