Диалоги

В самом деле, если вы меня убье­те, то вам нелег­ко будет най­ти еще тако­го чело­ве­ка, кото­рый, смеш­но ска­зать, при­став­лен к горо­ду как овод к лоша­ди, боль­шой и бла­го­род­ной, но обле­нив­шей­ся от туч­но­сти и нуж­даю­щей­ся в том, чтобы ее под­го­ня­ли. В самом деле, мне кажет­ся, что бог послал меня горо­ду как тако­го, кото­рый целый день, не пере­ста­вая, всюду садит­ся и каж­до­го из вас будит, уго­ва­ри­ва­ет, упре­ка­ет.

Очень может стать­ся, что вы, как люди, кото­рых будят во вре­мя сна, уда­ри­те меня и с лег­ко­стью убье­те, послу­шав­шись Ани­та, и тогда всю осталь­ную вашу жизнь про­веде­те во сне, если толь­ко бог, жалея вас, не пошлет вам еще кого-нибудь.

Если я кого-нибудь из близ­ких сде­лаю негод­ным, то дол­жен опа­сать­ся от него како­го-нибудь зла, и вот такое-то вели­кое зло я доб­ро­воль­но на себя навле­каю, как ты утвер­жда­ешь! В этом я тебе не пове­рю, Мелет, да и никто дру­гой, я думаю, не пове­рит. Но или я не пор­чу, или если пор­чу, то нена­ме­рен­но; таким образом, у тебя-то выхо­дит ложь в обо­их слу­ча­ях. Если же я пор­чу нена­ме­рен­но, то за такие неволь­ные проступ­ки не сле­ду­ет по зако­ну при­во­дить сюда, а сле­ду­ет, обра­тив­шись част­ным обра­зом, учить и настав­лять; пото­му, ясное дело, что, ура­зу­мев­ши, я пере­ста­ну делать то, что делаю нена­ме­рен­но.

Отно­си­тель­но поэтов вот что я узнал в корот­кое вре­мя: не муд­ро­стью могут они тво­рить то, что они тво­рят, а какою-то при­рож­ден­ною спо­соб­но­стью и в исступ­ле­нии, подоб­но гада­те­лям и про­ри­ца­те­лям; ведь и эти тоже гово­рят мно­го хоро­ше­го, но совсем не зна­ют того, о чем гово­рят. Нечто подоб­ное, как мне пока­за­лось, испы­ты­ва­ют и поэты; и в то же вре­мя я заме­тил, что вслед­ст­вие сво­его поэ­ти­че­ско­го даро­ва­ния они счи­та­ли себя муд­рей­ши­ми из людей и в осталь­ных отно­ше­ни­ях, чего на деле не было.

Под конец уж пошел я к ремес­лен­ни­кам. Про себя я знал, что я попро­сту ниче­го не знаю, ну а уж про этих мне было извест­но, что я най­ду их знаю­щи­ми мно­го хоро­ше­го. И в этом я не ошиб­ся: в самом деле, они знали то, чего я не знал, и этим были муд­рее меня. Но, о мужи афи­няне, мне пока­за­лось, что они гре­ши­ли тем же, чем и поэты: отто­го, что они хоро­шо вла­де­ли искус­ст­вом, каж­дый счи­тал себя самым муд­рым так­же и отно­си­тель­но про­че­го, само­го важ­но­го, и эта ошиб­ка засло­ня­ла собою ту муд­рость, какая у них была.

Я спра­ши­вал сам себя, что бы я для себя пред­по­чёл, оста­вать­ся ли мне так, как есть, не будучи ни муд­рым их муд­ро­стью, ни неве­же­ст­вен­ным их неве­же­ст­вом, или, как они, быть и тем и дру­гим. И я отве­чал самому себе и ора­ку­лу, что для меня выгод­нее оста­вать­ся как есть.

Спорят ведь и друзья, которые хорошо относятся друг к другу, а ссорятся противники и враги. Так-то и вышла бы у нас великолепная беседа, и вы, собеседники, заслужили бы от нас, слушателей, величайшее одобрение, но не восхваление: одобрение возникает в душах слушателей искренне, без лицемерия, словесное же восхваление часто бывает лживым и противоречит подлинному мнению людей; с другой стороны, и мы, слушатели, получили с бы, таким образом, величайшую радость, но не наслаждение: радоваться ведь свойственно познающему что-нибудь и приобщающемуся к разуму с помощью мысли, наслаждаться же – тому, кто что-нибудь ест или испытывает другое телесное удовольствие

Стремление к своему благу обособляет, лишает возможности опереться на ресурсы общего языка, заставляет становиться поэтом, безумцем, спонтанность выбирать то, к чему лежит душа, даже если это противоречит рассудочным доводам. Поэзия - это речь о своём благе на собственном языке. Мистерия - это способ приобщения к истине, отвечающий нашему естественному желанию, преодалевающему все логические барьеры. Мистическим образом душа выбирает своего бога и следует за ним к небесному своду, столь же необъяснимо каждый из нас движется к познанию своего блага. (p. 41-42)

Но в род богов не позволено перейти никому, кто не был философом и не очистился до конца, – никому, кто не стремился к познанию. Потому-то, милые мои Симмий и Кебет, истинные философы гонят от себя все желания тела, крепятся и ни за что им не уступают, не боясь разорения и бедности в отличие от большинства, которое корыстолюбиво, и, хотя они в отличие от властолюбивых и честолюбивых не страшатся бесчестия и бесславия, доставляемых дурною жизнью, они от желаний воздерживаются.
– Так ведь иное было бы и недостойно их, Сократ! – воскликнул Кебет.

Я думаю, мы сделаем шаг вперед в нашем исследовании, если начнем вот с чего. Как, по-твоему, свойственно философу пристрастие к так называемым удовольствиям, например к питью или к еде?
– Ни в коем случае, о Сократ, – отвечал Симмий.
– А к любовным наслаждениям?
– И того меньше!
– А к остальным удовольствиям из числа тех, что относятся к уходу за телом? Как тебе кажется, много они значат для такого человека? Например, щегольские сандалии, или плащ, или другие наряды, украшающие тело, – ценит он подобные вещи или не ставит ни во что, разумеется, кроме самых необходимых? Как тебе кажется?

– Мне кажется, ни во что не ставит. По крайней мере, если он настоящий философ.
– Значит, вообще, по-твоему, его заботы обращены не на тело, но почти целиком – насколько возможно отвлечься от собственного тела – на душу?
— По-моему, так
— Стало быть, именно в том прежде всего обнаруживает себя философ, что освобождает душу от общения с телом в несравненно большей мере, чем любой другой из людей?
– Да, пожалуй.
– И наверное, Симмий, по мнению большинства людей, тому, кто не находит в удовольствиях ничего приятного и не получает своей доли, и жить-то не стоит?
Ведь он уже на полдороге к смерти, раз нисколько не думает о телесных радостях!
– Да, ты совершенно прав.

СОКРАТ. Лаконцы действительно отлично воспитаны в философии и искусстве слова. Это вы можете узнать вот из чего: если бы кто захотел сблизиться с самым никчемным из лаконцев, то на первый взгляд нашел бы его довольно слабым в речах но вдруг, в любом месте речи, метнет он, словно могучий стрелок, какое-нибудь точное изречение, краткое и сжатое, и собеседник кажется перед ним малым ребенком. Вот поэтому-то кое-кто из нынешних, да и из древних догадались, что подражать лаконцам – это значит гораздо более любить мудрость, чем телесные упражнения; они поняли, что уменье произносить такие изречения свойственно человеку в совершенстве образованному.