Вероятно. А может, и нет. Правда дет свободу. С другой стороны, зачем будить спящую собаку?

В настоящей жизни фарс существеут только для зрителей, а не для актеров.

А пока мы можем только констатировать факт, что на вербальном уровне нравственность - всего лишь систематическое употребление бранных слов.

Бедные эти уши! Сколько в них вылилось ясно выраженной, богато аргументированной наукообразной грязи!

В этом повинна наша жизненная философия; а наша жизненая философия - неизбежный побочный продукт языка, который пытается разделить неразделимое. Он разделяет и одновременно оценивает. Одна сторона явления хороша, другая плоха. " Не судите, да не судимы будите". Однако природа языка такова, что не судить мы не можем. Нам необходим другой набор слов. Нужны слова, которые смогут выразить естественное единство явлений.

Alles Vergängliche ist ein gleichnis? Неправда! Каждое быстротечное мгновение остается с нами навеки. Его смысл - в собственном сущетствовании, и это есть Бытие (что ясно видит каждый влюбленный) в самом высоком смысле этого слова. За что ты любишь свою любимую? За то, что она есть. Так, по сути, определяет себя Бог: " Я есмь Сущий". Женщина есть сущая. Часть это й сущности выплескивается через край и заполняет собой весь мир.

Для нее имело значение только одно - то, что Генри принадлежал к другому виду, а теперь ее интересовал именно этот вид, homo sapiens, а не homo moronicus (человек слабоумный).

Ad majorem Dei gloriam? К вящей славе Господней? Не будь идиотом! Ad majorem hominis degradationem. К вящей деградации человечества - вот для чего ты работаешь.

Что за горькая ирония судьбы: испытывать чувства, достойные пера Шекспира, и выражать их (если тебе не выпал один шанс из миллионов действительно родиться Шекспиром) на языке коммивояжоров, малолеток или школьных учителей. Мы занимаемся алхимией наоборот - прикасаясь к золоту, делаем из него свинец. Берем чистую поэзию чувств и превращаем в словесную требуху и помои.

В детстве наше сознание представляет собой насыщенный раствор чувств, суспензию всех впечатлений, которая пребывает в латентном, неопределенном состоянии. Порой для кристаллизации нужен толчок извне, а иной раз хватает собственного воображения.

А коль скоро у нас нет обоснованного ответа, то вопрос не имеет смысла. Вот почему, - добавил он, - историю нельзя считать наукой - мы ведь не можем проверить истинность своих предположений. Отсюда вытекает полная бесполезность всех этих книг. И все равно приходится их читать, иначе как выбраться из беспорядочного нагромождения фактов? Разумеется, это не правильно, однако лучше идти неверной дорогой чем совсем заблудиться.

Обидно, когда вместо правды людям подсовывают дешевый сериал.

В книгах есть логика , есть стиль. В жизни нет ни того, ни другого. Грубо говоря, наша жизнь - вереница случайностей, каждая из которых - Тербер и одновременно Микеланджело, Мики Спиллейн и одновременно Фома Кемпийский.

Такие пространства, такие сроки, такая уйма недосягаемых миров, скрытых за другими далекими мирами! А мы-то, перед лицом вечности и бесконечности, забиваем себе головы разговорами и домашними хлопотами, стараемся куда-то поспеть вовремя, выбираем нужного цвета ленты для волос и зубрим алгебру с латинской грамматикой!

Элен постигла исскувство умирать, ибо постигла искусство жить - жить теперь и здесь к вящей славе божьей. А это необходимо влечёт за собой и ежесекундное умирание собственного жалкого, маленького "я". Живя, как следует жить, Элен ежедневно помаленьку умирала.

Страдающий гений, который отчаянно сражается с непреодолимыми препятствиями; одинокий мыслитель и в то же время нежнейший семьянин; рассеянный душка-профессор, вечно витающий в облаках, но, в общем, ужасно славный. По-настоящему же, как это ни печально, дело обстояло отнюдь не так просто.