Антология современной французской драматургии. Том 2

На миг, при пробуждении, всё предстаёт чистым и прозрачным, кажется, что ты ухватил собственную мысль и хочешь её удержать, она тебе ясна, но в следующую минуту всё исчезает в тумане и неопределённости, и надо напрягаться, чтобы восстановить разрушенное, чтобы объяснить себе самому. Привести в порядок. Рассказать.

Если бы не канадский режиссёр Ксавье Долан, о культовом французском драматурге Жане-Люке Лагарсе так бы и говорили только в узких кругах неприлично осведомлённых театралов. Вышедшая в две тысячи шестнадцатом году экранизация пьесы «Это всего лишь конец света» максимально сконцентрировала исконную суть произведения в насущном и безответном вопросе о том, с чем может столкнуться умирающий человек, решивший после долгих лет отсутствия навестить своих родных. Внеся незначительные изменения (как, например, сделав старшего брата — младшим, и наоборот), талантливый кинематографист подарил миру поистине выдающуюся работу, чем заслужил очередное признание — по крайней мере, от своих фанатов.

Две-три истории любви, из тех, что составляют жизнь, с которыми проживаешь жизнь, вот что хотелось бы услышать, два-три огонька во тьме существования.

«В стране далёкой» — это расширенный, дополненный сценарий данного текста. Не ясно, что появилось изначально, но точно можно сказать: чем лаконичнее — тем лучше. Если в предыдущей версии мы хронологически одолевали вместе с Луи и его родственниками кошмар пребывания дома, терзаясь щемящей тоской, неумением высказаться и нарастающим напряжением от бури, что грядёт да не жалует, то здесь нам предоставляется шанс познакомиться также с почившим отцом, друзьями и партнёрами главного героя, обречёнными, судя по всему, погибнуть во время распространения первых эпидемий ВИЧ. Все они складываются в чарующий разнобой голосов и невольно составляют крайне экспериментальную структуру представления, разворачивающегося в неназванном пространстве, предположительно в некоем чистилищном лимбе, совмещающем как живых, так ушедших.

Я о мёртвых. Совсем необязательно, что их присутствие наводит печаль и причиняет боль. Привидения, так назовём их, являются живым, чтобы уберечь их от разных неприятностей, они играют свою игру, комментируют действие и позволяют себе влиять, воздействовать на ход событий. Этим я и займусь.

Понять, что происходит, дано самым упорным и способным устоять перед загадочными определениями присутствующих. Достаточно быстро врубаешься, что Закадычный — лучший друг, Елена — подруга и вроде бы пассия Закадычного, а Умерший Любовник — больше, чем разовый хахаль, ибо прямо-таки любовь всей жизни. Не сразу догоняешь, что «Юноша, все юноши» — как бы олицетворение прочих ухажёров в одном лице с миллионом масок. Вообще не соображаешь, кто такой «Воин, все воины» — видимо, какая-то особая когорта отвергнутых прохожих: то ли слишком случайные, то ли сами по себе неприкосновенные, но они тоже тем или иным боком участвовали в судьбе ключевой фигуры. Вся эта толпа людей теснится на воображаемой сцене и бесконечно роется в прошлом, перебирая вереницу воспоминаний, образов и чувств.

На карте всё такое маленькое, я её боюсь.

Автор по-прежнему великолепно излагает обо всём наболевшем, смешивая в кипящем котле как куски «Конца света», так и новые подробности. Читатель падает в контекст ещё глубже: здесь кроется одновременно уникальность стиля и перегруженность событиями. С одной стороны, постоянная смена настроений, палитра характеров, пёстрое марево акцентов создают ужасно любопытное зрелище, местами столь личное, что становится неудобно быть его свидетелем. С другой, беспрерывно следовать за нитью повествования уже не вариант: то, что воспринималось на одном дыхании в компактной оболочке «полублизнеца», тут сыплется фрагментарным, хаотичным водопадом. Кажется, будто некоторые эпизоды вроде совсем отвлечённой рефлексии по мимолётным избранникам втиснуты сугубо из тщетности попыток остановить поток сознания, блуждающий как ему заблагорассудится. Тут же могут возникнуть препирающиеся члены семьи, а следом пойдут монологи тех, этих, пятых, десятых, и всем не по себе, все страдают и ищут точки соприкосновения.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Но почему? Почему ты не слушаешь? Можешь объяснить? ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Я, не слушая, не доверяю. Всегда боюсь поверить.

Каждый тянет на себя одеяло как с правом доносить, извещать и нашёптывать, так слушать или исполнять выбранную роль. Слом «четвёртой стены» — обычная практика: в первой половине вспыхивающего в голове спектакля персонажи даже разбирают себе эти роли — как свои, так чужие, выясняя, кто кого сыграет, но их бойкой инициативе не то чтобы суждено сбыться: Жан-Люк вовремя сворачивает шарманку и приступает к разбору полётов. Перечислять поднятые темы даже по горячим следам довольно самонадеянно: их — тьма. Пожалуй, одни из превалирующих — об ожидании смерти и вине. Схождение с ума также входит в уравнение: те, кому довелось посреди строк испытать подобное, предпочитают тихий и безопасный для окружающих способ потери разума, слитый с удушающим одиночеством и невероятной, недостижимой потребностью в близости.

Каким образом мог я тебе об этом рассказать? Я бы так тебе об этом рассказал, так хорошо бы об этом рассказал, что ты сразу бы, в какой-то мере, был тронут, не смейся, был бы тронут, я бы так хорошо тебе рассказал, что ты тотчас бы снова стал моим другом. Я до такой степени начал бояться всего на свете, так стал всего бояться, что ни за что не хотел больше сдвинуться с места, я словно прилип к этому месту и не желал двигаться. Я оставался ещё далеко отсюда, я столько путешествовал, что оказался слишком далеко, чтобы можно было бы так просто вернуться, я был далеко отсюда, и мне казалось, что я больше не в состоянии двигаться, будто парализованный, будто меня разбил паралич, будто я оказался парализован внезапным страхом, и уже ничто и никто, даже собственный разум, к которому обычно взывают, что уже ничто и никто не смог бы заставить меня пошевелиться, ни малейшего шага, даже крохотного шажка не мог я сделать по собственной воле, я был далеко и без средств, был в страхе, по-другому и не скажешь, потому что неспособен был себя защитить, я был в таком страхе, ты представить себе не можешь, в таком ужасе, ты должен себе представить, я постараюсь хорошо рассказать, чтобы ты представил, и ты бы снова стал моим другом, и не оставил бы меня.

Она, сия близость, является камнем преткновения для всех участников мероприятия: невозможность контакта подталкивает к его отчаянным поискам через многословные, витиеватые формы языка, танцующего множеством поворотов, повторов и иных завихрений. Объём изрекаемых конструкций порой достигает коллапса, мысль гоняется во все уголки земного шара, разрывается на атомы, срастается сама с собой и трепыхается как в агонии, то срываясь на крик, то покорно умоляя тишину никогда не наступать. То ли в воображении, то ли между адом и раем, то ли в бредовом сне, то ли на импровизированной площадке — где именно пребывают Луи, Антуан, Мать, Отец, Катрин, Сюзанна, Закадычный и остальные люди, уже не столь важно. Гораздо важнее транслируемые ими истины и, наверное, опять же то, что история, фокусируясь на куче полярных вещей, приходит к конфликту двух братьев, демонстрируя обратную оптику зрения и доподлинно раскрывая причины, последствия, масштабы разрушения человеческих связей.

Было ясно, что мы больше не увидимся и что даже не пожалеем об этом, мы знали, что не пожалеем, и это всегда точка отсчёта, всегда по ней, этой остывшей печке, судим мы о важности предстоящей сцены, мы будем стоять рядом, бок о бок, вместе, да, вместе, как бы то ни было, под дождём, в продолжение нескольких минут вечности.

В этом магия творчества Лагарса — искренность в первозданном виде. Сколь шумно и трудно бы ни ложились на слух промежуточные, не сильно занятные отрывки, прерывающие центральную арку, и каким бы клочковатым ни представал по окончании весь корабль драмы, бороздящий океан отчаяния, перед нами всё ещё хороший, редкий материал, подходящий как для полноценной постановки, так и для самостоятельного чтения.

Мы молчали, и в этот момент кончилась наша молодость.