Алмазный мой венец

Атмосферное произведение, в котором сплелись прогулки по Москве, Италии, Франции — по творческой памяти, в которой рассуждения как про вечность в разных ипостасях, так и про родное и бытовое для писателя. Трогательно с прозвищами: есть объяснение, что это забота о читателе, а может также лишний раз показывает, как можно видеть иначе знаменитых поэтов, какой конкретно образ возникает в голове автора.

Интересно и трагично о прототипе Остапа Бендера, и вообще любопытна была сюжетная линия с произведением "12 стульев", об утраченной любви Ю. К. Олеши, о чтении С. А. Есениным "Чёрного человека"

Слёзы текли по щекам королевича, когда он произносил слово «чёрный» не через «ё», а через «о» — чорный, чорный, чорный, хотя это «о» было как бы разбавлено мучительно тягучим «ё».

Чорный, чорный, чорный.

Что делало это слово еще более ужасным. Это был какой-то страшный, адский вариант пушкинского.
"...воспоминания безмолвно предо мной свой длинный развивают свиток; и с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю и горько жалуюсь и горько слезы лью, но строк печальных не смываю"

о сближении с М. А. Булгаковым благодаря Н. В. Гоголю и Э. Гофману.

Любопытны были примечания о писательской практике того времени:

Перечитываю написанное. Мало у меня глаголов. Вот в чем беда. Существительное — это изображение. Глагол — действие. По соотношению количества существительных с количеством глаголов можно судить о качестве прозы. В хорошей прозе изобразительное и повествовательное уравновешено. Боюсь, что я злоупотребляю существительными и прилагательными.

Существительное, впрочем, включает в себя часто и эпитет. К слову «бриллиант», например, не надо придавать слово «сверкающий». Оно уже заключено в самом существительном.

Излишества изображений — болезнь века, мовизм. Почти всегда в хорошей современной прозе изобразительное превышает повествовательное. Нас окружает больше предметов, чем это необходимо для существования.

Писатели восемнадцатого века — да и семнадцатого — были в основном повествователи. Девятнадцатый век украсил голые ветки повествования цветными изображениями.

Наш век — победа изображения над повествованием. Изображение присвоили себе таланты и гении, оставив повествование остальным.

Метафора стала богом, которому мы поклоняемся. В этом есть что-то языческое. Мы стали язычниками. Наш бог — материя... Вещество...

Но не пора ли вернуться к повествованию, сделав его носителем великих идей? Несколько раз я пытался это сделать. Увы! Я слишком заражен прекрасным недугом мною же выдуманного мовизма.

Ведь даже Библия сплошь повествовательна. Она ничего не изображает. Библейские изображения появляются в воображении читателя из голых ветвей повествования. Повествование каким-то необъяснимым образом вызывает картину, портрет. В Библии
не описана внешность Каина. Но я его вижу как живого.

Единственно, что меня утешает — это Гомер, который был великим изобразителем, изображение у него несет службу повествования. Он даже эмпиричен, как и подобает подлинному мовисту: что увидел, то и нарисовал, но стараясь вылизать свою картину.

и что такое флоберизм

Понравилась выписка, в которой упомянуты И. П. Павлов и З. Фрейд

Красив финал, хоть немного и страшен)

С благодарностью к филфаку

20-е года бывшей Российской империи - время увлекательнейшее. Рушится одна империя и выстраивается другая, тысячи людей перемещаются по России и за ее пределы, сотни людей ежедневно восходят на алтарь славы и низвергаются вниз. Создаются изумительные произведения, от которых хочется плакать, смеяться и целовать обложки книг, и отвратительнейшие опусы, на которые хочется плеваться, и скучнейшие агитки, восхваляющие режим, его цели и нового человека. Самые разные типы людей расцветают и выцветают: эмигранты, нэпманы, домашние революционеры, рафинированные барышни, советские товарищи женского пола, ярые сторонники нового режима, маскирующиеся буржуи, мечтатели, хлебатели, новодеятели... И так далее, и так далее. Эти толпы людей наполняют произведения Булгакова, Бунина, Мариенгофа, Катаева и многих-многих других, входящих в одну литературную коммуналку - одну на два города - Питер и Москву.

"Алмазный мой венец" - взгляд на эту эпоху от Валентина Катаева, автора того самого "Цветика-семицветика" (хотя дома где-то еще завалялся "Белеет парус одинокий", надо бы ознакомиться), через призму личных воспоминаний и эмоций. Говорит он о своих знакомых просто и - с любовью. Называет братьев по перу братьями по безумию и описывает самые разные общие происшествия. Какие-то моменты можно вынести в сборник литературных анекдотов, а какие-то выписать в книжку важных вещей и время от времени перечитывать.

И действительно язык Катаева прекрасен.

И ты понимаешь, что большая часть описанного в АМВ - это флёр, появление которого соответствует тому же "Я потом придумал, как ему ответить". Это очень забавно, и как раз в духе писателей, которые привыкли играть со словом.

Мне нравится такое наплетение словес - не просто ради плетения и выплетывания, а именно ради создания красоты, величественности и легкого безумия. Именно этим мне и понравилась больше всего первая часть сборника. Несмотря на кажущуюся запутанность повествования, скачущие мысли от одного поэта к другому и препятствия в виде внезапных воспоминаний, она читалась очень плавно, легко - словом, так, будто писатель рассказывает это только для тебя и так, как тебе это надо в данный момент.

С "Травой забвения" в данном отношении сложнее. Некоторые кусочки - как цитаты, вклеенные после написания основы. Или словно поэт-писатель брал тетрадь наобум, записывал внезапно заглянувшую в гости идею, а потом забывал; а потом писал новое творение, брал эту тетрадь и писал от начала до конца это самое новое творение, прерываясь там, где были ранние заметки. Чем-то это даже ближе к постмодернизмику, чихотка от которого до сих пор не прошла.

Метафоры здесь довольно тяжеловесны:

И в целом - да простят меня все малые и великие критики - "Трава забвения" - очень бытовая. Это самая что ни на есть биография, с прослеживанием пути и исследованием творчества. Пусть не полноценная, но все же. А вот "Святой колодец" - это мемуары с прочувственной ностальгической ноткой, от которой нет-нет да что-то шевельнется. От этой трепетной нежности, когда Катаев говорит о своей дочкиной дочке, от общего меланхоличного тона повествования.

Очень интересные отношения складывались в поэтической среде. Любовь, вражда, зависть, капелька ревности, неравнодушие, мстительность.

• Ну подумай, какой он, к черту, поэт?

  Это было очень любопытно. Пусть и сквозь призму Катаева, но я увидела, как жили поэты и писатели серебряного века и 20-х лет глазами современника, а не биографов.

Валентин Катаев «Алмазный мой венец»

Тут самое главное – определиться с жанром. То есть четко понимать, что ты читаешь. В зависимости от этого кардинально меняется восприятие. Если ты считаешь, что это мемуары, то идеально подойдет милейшая цитата Довлатова

«Пережив знаменитых сверстников, Боголюбов автоматически возвысился. Около четырехсот некрологов было подписано его фамилией. Он стал чуть ли не единственным живым бытописателем довоенной эпохи. В его мемуарах снисходительно упоминались - Набоков. Бунин, Рахманинов, Шагал. Они представали заурядными, симпатичными, чуточку назойливыми людьми.

Например, Боголюбов писал;

"... Глубокой ночью мне позвонил Иван Бунин..."

Или:

"... На перроне меня остановил изрядно запыхавшийся Шагал..."

Или:

"... В эту бильярдную меня затащил Набоков..."

Или:

"... Боясь обидеть Рахманинова, я все-таки зашел на его концерт... "

Выходило, что знаменитости настойчиво преследовали Боголюбова. Хотя почему-то в своих мемуарах его не упомянули». Тут есть, конечно, натяжки, Катаева часто упоминается в различных мемуарах того времени, однако суть понятна.

Однако это не мемуары. Возможно, воспоминания? Для меня разница между мемуарами и воспоминаниями в точности изложения, мемуарист не имеет права на ошибки, воспоминателю они простительны. Однако и это не совсем верно. Проблема в том, что многие эпизоды из романа (давайте я все-таки буду называть «Алмазный мой венец» романом) не подтверждены иными людьми кроме Катаева, а многие эпизоды происходили, но иначе, а то и вообще с другими людьми.

Возможно, это художественная проза? Сам Катаев настаивает на этом, однако это все-таки игра конечно. В том числе и для того, чтобы откинуть претензии здравствующих участников событий (их мало, но они есть, один из них обещал даже набить Катаеву морду).

Я бы сказал, что это воспоминания по мотивам. Помните фильм «Лето»? Чудесное кино про Майка и Цоя. Гребенщиков сказал, что это дрянь и фуфло. Да и другие живые свидетели той эпохи были крайне недовольны фривольной интерпретацией фактуры. Однако. Фильм получился. Я объясню как смогу. Цой и Майк – это не просто люди. Это некая часть мировой культуры, которая живет в наших душах. На эти частички наших душ нет ни у кого монополии. Это наш внутренний Цой и Майк, которых любим мы. Кирилл Серебренников снял фильм о своем Майке и Цое. Это что-то типа «по мотивам моего восприятия».

С этой книгой ровно такая история. Это роман о восприятии и осмыслении Катаевым таких грандиозных личностей как Есенин, Маяковский, Бабель, Зощенко, Булгаков, Олеша, Пастернак и прочие. Это его личные гении, гении, живущие в его душе и рвущиеся наружу. Это роман по мотивам их жизни вокруг Катаева (люди вообще эгоцентричны), роман не о том, как было, а роман о том, как могло бы быть. Или как Катаев хотел бы чтобы было. Только так это надо воспринимать. Тогда большинство претензий исчезнет сами собой.

Отставим пока в сторону мемуарную часть. Поговорим о пейзажах. В этом романе они также важны. Тут есть Париж, Рим, Сицилия, Одесса, немного Питера. И, конечно, Москва. Все что там о старой Москве заинтересовало меня неимоверно. Это уже не Москва Гиляровского, но еще и не «Дети Арбата» (тоже, кстати, хочу перечитать). Катаев очень бережно водит нас по той, старой Москве. И очень переживает о том, как от нее мало осталось, как время и государство стирает ту самую память. Как Москву обезглавливают. Как ее делают «городом для жизни». Это очень созвучно тому, что происходит прямо сейчас. Меня прям проняло.

Сам Катаев – человек очень непростой. Надо сказать, что в мемуарах различных людей он предстает довольно несимпатичной фигурой. Циником, приспособленцем, каким-то периодически прям негодяем. Не будем судить его. Время сложное. И поступки, оставшиеся в истории, тоже были разные. И в конце жизни, когда он стал уже советским классиком, неприкосновенным, он смог написать несколько неподконтрольных взору цензора вещей, включая эту книгу.

Безусловно, Валентин Петрович рисуется. Эта книга не о других, это книга о нем самом и тех самых других, которые вращаются вокруг него. Поэтому она такая получилась, очень эгоцентричная. Я не думаю, что это так уж плохо, это роман, тут автор важнее своих героев. Поэтому надо четко понимать, что мы узнаем не то, каким в быту был Олеша и как напивался и бузил Есенин, а о том, как автор вписывался в быт Олеши и как он успокаивал пьяного Есенина.

Любопытны приемы, которыми пользуется Катаев для достижения немемуарности. Во-первых, его герои не носят имен, только клички, которые он им придумал. Ключик Олеша, мулат Пастернак, королевич Есенин и так далее. Знаете, это очень мило получилось. Мне эта идея очень понравилась, когда я запомнил кто Командор, а кто колченогий, я иначе их уже не воспринимал, будто это не прошедшая эпоха, а какая-то альтернативная вселенная. Во-вторых, он цитирует стихи по памяти. Там вообще много стихов. Многие цитаты точны, а многие достаточно приблизительные, да еще и с пропусками. Это тоже добавляет стиля, безусловно.

Написано все очень живо, хорошим русским языком, метафорично. Ту вообще вопросов нет, перед нами большой мастер. Композиция романа чудесная, переплетение его путешествий в 70-х и воспоминаний из 20-х крайне удачны и придуманы явно не для удлинения текста. Все это отлично работает на главную цель – сделать роман-ощущение.

Ну и отдельно отмечу огромный труд составителей комментариев. С романом этим получается так – чтобы почитать художественную прозу – читай 220 страниц романа. Чтобы окунуться в реальность эпохи – читай 600 страниц комментариев. Авторы перепроверили за Валентином Петровичем почти все, опровергли или подвергли сомнению почти все высказывания Катаева. Надо сказать ,что это было отдельно захватывающе. Хотя на мой взгляд, иногда чрезмерно дотошно. Похоже на моего сына, которому что ни скажи все в гугл проверять лезет (иногда так и хочется дать по шее).

И в конце еще раз о главном. У меня создалось такое впечатление, что многие истории из этой книги придуманы, а многие просто вычитаны из других мемуаров и переделаны под себя. Поэтому не воспринимайте эту книгу как мемуары! В общем, это главная проблема, главный спор о подобной литературе. Большинство людей воспринимают такие книги как исторические факты. Вот цитата из Википедии, например: «Катаев дружил с Есениным. «Однажды они подрались, в драке Катаев победил», — с юмором напоминает Захар Прилепин». На самом деле единственный источник информации о том, что с Есениным дрался именно Катаев – эта книга. А книга эта – роман. И это главная беда – мифотворчество. Не уподобляйтесь.

В общем. Я настоятельно рекомендую. Хотите разлечься – почитайте эту книгу. А хотите еще и обогатиться фактурой об эпохе – обязательно с комментариями. PS Пока читал этот роман и комментарии к нему, очень заинтересовала еще одна катаевская книга, из последних. «Уже написан Вертер». К ней я, пожалуй, и приступлю.

Валентин Петрович Катаев написал 10 томов произведений. Так сложилось, что "Святой колодец", написанный в 60-х годах прошлого 20 века, прочитала только сейчас. Умели писать классики, удовольствие получила огромное. Настоящее художество о том, что было и есть на момент написания, о чем думается и что представляется.
Героев, как бы нет, но постоянно чувствуется присутствие жены автора и детей (сына и дочери, которых автор шутливо называет Шакал и Гиена). Есть у Катаева такое, давать прозвища близким и знакомым.
Какие же бывают различные воспоминания: одни вызывают неприятие ( недавно прочитанная "Легендарная Ордынка" Михаила Ардова) и другие (катаевские), которые вызывают приятные чувства, самые разные.
В книге есть и юмор ( о Мандельштаме и его жене Надежде) и стихи поэта: "Кахетинское густое Хорошо в подвале пить,- Там в прохладе, там в покое пейте двое, одному не надо пить!" "Мне Тифлис горбатый снится" - так называется это стихотворение.
Вкрапленные в текст стихи украшают его: "В воскресенье вербное Завтра встану первая Для святого дня" (Блок). Попадались и незнакомые строки, но красивые.
Выдуманный говорящий кот и старик-фантом - фантазии тоже хороши. Это не современное фэнтези, которое предпочитают многие современные читатели, погружаясь в эти волшебные ( а иногда страшные) миры.
Это книга обо всем: об Америке ( какой ее увидел автор), о мовизме и импрессионизме, о первой любви. Обо всем понемногу. Мысли автора текут хаотично, повествование перескакивает с одной темы на другую, но это совсем не раздражает. Происходит это из-за талантливого языка изложения. Захотелось еще почитать написанное Катаевым Валентином Петровичем, который прожил долгую жизнь (1897-1986 годы), а еще он много написал для детей. "Сын полка", "Белеет парус одинокий" и другие - помните?
А почему "Святой колодец"? Это небольшой родник около станции Переделкино, где автор обдумывал эту книгу и размышлял о жизни. Интересно, сохранился ли этот родничок....

"Моруа утверждает, что нельзя жить сразу в двух мирах – действительном и воображаемом. Кто хочет и того и другого – терпит фиаско. Я уверен, что Моруа ошибается: фиаско терпит тот, кто живет в каком-нибудь одном из этих двух миров; он себя обкрадывает, так как лишается ровно половины красоты и мудрости жизни.
Я всегда прежде жил в двух измерениях. Одно без другого было для меня немыслимо. Их разделение сразу превратило бы искусство либо в абстракцию, либо в плоский протокол. Только слияние этих двух стихий может создать искусство поистине прекрасное. В этом, может быть, и заключается сущность мовизма".
Повесть - одна из первых работ позднего Катаева, и "слияние двух стихий" здесь раскрывается в полной, обостренной, мне кажется, форме. Вся повесть - это своеобразный поток видений лирического героя, увиденного им во время проведения операции. Основных линий две - взгляд на Америку и первая любимая женщина, которые ближе к финалу сливаются воедино. По манере письма повесть Катаева ничем не уступает современным "авангардным" вещам, а чем-то даже превосходит их (вкусом и чувством языка, например). В подцензурной советской литературе было всякое, даже в чём-то радикальное письмо.

Автобиографическое произведение. Повествование разделено на две условные части, одна посвящена встречам с Буниным, вторая часть о Маяковском. Повествование мне показалось рваным, местами прямо увлекательно, местами останавливаешься, и как-будто продираешься сквозь поток непонятного текста, к чему это о чем.

Читая о Бунине, я бы советовала в начале освежить в памяти или прочитать некоторые стихи и рассказы Бунина, о которых упоминает Катаев, тогда было бы интереснее.

Про Маяковского мне было менее интересно читать, так как мне все время казалось что я не понимаю его творчество и это совсем не мое.

Катаева я никогда не воспринимала как мастера слова - фельетонист, публицист - рядовой работник пера, не слишком требовательный к себе. И эта книга мало что изменила в моем отношении к нему.
        Он часто использует одни и те же понравившиеся ему определения - штампует; горазд в  подробном и многословном описании одежды своих персонажей; грешит манерностью - "крыла Азраила" и ангелы смерти постоянно мелькают на страницах этой книги -  вообще слишком много слов посвящено теме смерти, возможной смерти и суетных посмертных действий, банальных поминальных речей. Упомяну и про верность социалистическому образу мысли которую он неустанно демонстрирует, хотя для 1967 года, возможно это еще было необходимо.
        По человечески я также не очаровалась автором - например мелочную неблагодарность проявляет он, описывает как Бунин угощал его голубцами. Не чуждо ему и скромное самолюбование.

        Возможно, мое мнение изначально предопределено тем, что я ожидала от этой книги большего. Название очаровало меня еще несколько лет назад, но книги под рукой тогда не оказалось, я специально искала её, предвкушала чтение, но любой книге трудно оправдывать завышенные ожидания читателя.  Всё же книгу стоило прочесть - самые различные воспоминания современников о Бунине и Маяковском мне всегда интересны. Но не стану рекомендовать "Траву забвения" к обязательному прочтению другим.

Воспоминания о молодости, друзьях–приятелях, поэтах и писателях – Маяковском, Есенине, Олеше, Багрицком, Булгакове, Антокольском, Хлебникове, Пастернаке, Бабеле, Дункан. Прототипы не названы пофамильно, но угадываются, автор нарёк их кличками, кого с большой буквы, кого с маленькой: Командор, ключик, королевич, птицелов, дружочек, колченогий, соратник. (Параллельно слушаю “Тоннель” Яны Вагнер, там персонажи называются по маркам автомобилей, на которых они ехали: Патриот, женщина из Майбаха, Тойота, Ситроен, мама–Пежо, Кабриолет, плюс к портретам их профессии, социальный статус – дантист, служащий, др.).
Рассказчик в романе вспоминает прежнюю Москву, помнит купола Храма Христа Спасителя, они видятся ему в воздухе, где “теперь бассейн открытый”. Подумала: а кто-то сейчас там проходит, и видится ему гидросооружение с пловцами, зимой клубящееся паром, возле него Катерина из “Москва слезам не верит” после неудачной встречи с любовником покупала себе цветы.